Прорвав линию времени и оказавшись в 1941 году, наши современники, ветераны Афгана и Чечни, берутся перекраивать историю и меняют ход Великой Отечественной войны!
Авторы: Рыбаков Артем Олегович
единоличникам и беженцам, работать добросовестно».
Третье: «Бригадирам и счетоводам строго ежедневно учитывать работу каждого в отдельности лица и записывать выработанные трудодни».
Дальше: «Подготовку почвы к осеннему севу и проведение осеннего сева производить строго коллективно».
– Хороший заход, – вставил я, пока он переводил дыхание, – все крики про единоличников можно в унитаз спустить.
– Чьи крики? – не понял Тотен.
– Да «по ящику» иногда можно было услышать… Ты продолжай, раз уж начал.
– Как скажешь. Вот особенно приятен пункт за номером пять: «Распределение всего собранного урожая сорок первого года производить только по выработанным трудодням, о чем будет дано отдельное распоряжение».
Ну и на закуску – пункт шестой: «Строго соблюдать неприкосновенность от посягательства к расхищению государственного колхозного и личного имущества частных лиц!»
– Это какой же такой «дефективный менеджер» придумал? Неужто инициатива местных бывших товарищей, а ныне – «херов»? – Ударение я сделал на последнем слоге, демонстрируя свое отношение к «перекрасившимся».
– Нее, – протянул Тотен, – никакой инициативы! Все педанты в сером уже придумали. Хозяйственная команда «Бунцлав».
– Что за зверь?
– Аллах его знает, мне до этого ничего, кроме названия, не попадалось. Да и то там была хозкоманда «Белгард». Я больше по наитию переводил, – признался друг. – Что такое Wi Fu Stab «Ost», знаешь?
– Нет. Какойто там штаб «Восток».
– «Штаб по управлению экономикой „Восток“» – я только потому знаю, что давно про него читал, а тут бумага была подписана «Wi Kdo „Belgard“», – то есть «экономическая или хозяйственная команда „Белгард“». – О тонкостях перевода Демин мог говорить часами, так что пришлось его вернуть в основное русло разговора:
– А староста тут каким боком?
– Так он оттого в эти игры играет, что рассчитывает – при солдатах на постое можно часть хавчика заныкать или еще какоенибудь послабление получить.
– Не скажи… Можно и вообще все потерять. Особенно если самогонки много.
– Ну, при старосте, довольно свободно говорящем понемецки и сочувствующем Рейху, эксцессов можно избежать.
– Ты самто в это веришь, а? Тут что, роту с офицерами поставят? Десяток тыловиков с унтером во главе воткнут, а какая дисциплина вдалеке от начальства, мы уже видели в лагере. Точнее – я видел, за колючкой сидючи, а ты в тот момент на свободе гулял. Добавь к этому бухло и грудастых крестьянок, и картинка выйдет замечательная. – Ты не находишь?
– А местные про это откуда знают?
– То есть ты считаешь, что, когда их хрустальные мечты о европейском порядке разобьются о чугунность реальности, они мнение свое изменят?
– Не уверен… – Алик задумчиво почесал в затылке. – Этот староста, похоже, из идейных…
– Не понял?
– Он мне такую «телегу» толкнул про превосходство немецкой организации и германского духа над русским варварством, что я, признаюсь, чуть ему в торец не прислал!
– Ого! И что, все на немецком?
– Так точно! Причем, по моим ощущениям, он эту речугу заранее написал и наизусть заучил, поскольку с языком Шиллера и Мюллера у него не то чтобы очень хорошо. То есть про погоду или там пиво он бодрячком, конечно, но вот насчет остального – не уверен.
– А он не фольксдойч?
– Ни разу! Акцент чисто русский и гораздо хуже, чем у тебя, к примеру. Да и у Сашки Люка произношение лучше, точно тебе говорю.
– А по моим ощущениям, этот Акункин здорово наблатыкался.
– Учитель он. А до того яростно интеллигентствовал – в газетах внештатником, критику писал. Он мне сам признался, что… – Тут Тотен остановился, очевидно, вспоминал. – «Искренне боролся с жидовской пропагандой, разоблачая в прессе жалкие потуги коммунистических писак»! Вот, дословно так сказал!
– А про то, как от коммунистов пострадал, не пел?
– И это тоже. Как без подобных заходов?
– Надо будет командиру намекнуть про гнилую сущность здешнего бугра. – С определенного момента к коллаборационистам я относился, пожалуй, хуже, чем к немцам. Нет, не когда дробь из бедра выковыривал, а раньше, еще в сарае. И пространные рассуждения своих современников про то, что «голод заставил» или «распознав преступную сущность советского режима…», значили для меня гораздо меньше того деда, прибитого к стене собственного дома, и прочих «подвигов». Тем более что ни одного опухшего с голоду среди помощников оккупантов я пока не видел. Мордатые и жирные они в большинстве своем были. Вон и у местного старосты щеки вполне за бульдожьи брыли сойдут. А если и попадались тощие, то тут водка с брагой
