Прорвав линию времени и оказавшись в 1941 году, наши современники, ветераны Афгана и Чечни, берутся перекраивать историю и меняют ход Великой Отечественной войны!
Авторы: Рыбаков Артем Олегович
Александр, глядя в спину подчиненному и другу. – И хамства дембельского в меру, и инициативы, и, если так в данном случае сказать можно, чуткости душевной. Песенки его, что уж тут скромничать, помогли хорошо. Да и помогают… А ведь раньше стеснялся, только в хоре рот открывал да после пары стаканчиков… Забавно всетаки, как передовая людей меняет. Хотя какая, к чертям, передовая? До „передка“ нам как до луны! Впрочем, если о переменах, то я и сам хорош, млин. Сейчас и вспомнитьто смешно о первых днях. С мостом у Боублей, тем, самым первым, лопухнулся так, что и сказать кому стыдно. Формулыто саперные за давностью лет из головы выветрились, да и привык по службе с „ленточками“ пластита больше дело иметь и со всякими вкусностями из арсенала спецов конца двадцатого века, так что заряд в тот раз рассчитал не совсем верно. Точнее, совсем не верно. Красиво, конечно, когда досточки по округе, словно птицы, летают, но килограммов пять лишних как минимум тогда истратили. Но всего не упомнишь, тем более что и специализация в группе была другая. Это только в американском кино крутой спецназовец и „Боинг“ стотонный может без треволнений и посторонних советов мягонько посадить, и завод в щебень разнести, использовав пяток ручных гранат, и Брюса Ли на ринге запинать. В жизни так не бывает – у каждого свой конек. Слава КПСС – у нас уже свои таланты подрастают. Причем именно подрастают, а не на советских заготовках живут, вроде нас со Старым. Антошка, несмотря на внешнюю безалаберность, в неплохого штурмовика вырос, причем что руки, что ноги, что голова не из задницы растут. Ну, ноги… откуда положено, оттуда и растут… Алик тоже раздухарился – хоть сейчас аналитиком в штаб дивизии сажай, а то и армейский… Да и „местные“, стоит признать, стадию слаживания уже прошли…»
– Что тут стряслось? – Бродяга нарисовался на удивление быстро.
– Местного обходчика добыли.
– Решил всетаки за «железку» взяться?
– Ну не все же курортничать! Да и сам про первую заповедь командира помнить должен.
– Я, Саш, и не спорю. Что Тотен про обстановку говорит?
– Муть и туман. По срокам Гудериан вроде на юга податься должен, а из имеющихся данных хрен поймешь. Да и Гитлер от огорчения мог ту директиву не подписать, а торжественно от нее погребальный костер Генриха запалить.
– Ну, костер мы ему так и так устроили.
– Это точно, – Куропаткин усмехнулся. – Но на охоту сходить охота! Что по поводу местного «бугра» сказать можешь?
– Сука он редкостная. Немцев обожает до визга и мокрых штанишек. Городской, не местный. Какие у него завязки в райцентре есть, сказать пока не могу – всего день стоим.
– Ну, значит, надо и на эту тему железнодорожника этого поспрошать.
– Обязательно! Зови давай! – И Шурадва подвинул стул так, чтобы лицо человека, которого на него посадят, было как следует освещено лучами яркого летнего солнца.
Вспоминает Олеся Ефимовна Мещерякова, заслуженный учитель РСФСР.
Первого немца мы в нашей глухомани увидели в августе месяце… Да, точно, во второй половине августа! У нас в Дубно они и не появлялись до этого, даже когда на Могилев наступали их и не видели. Только нового бургомистра вместо председателя совхоза поставили и дальше на восток покатили. Пару недель вообще все почти как до войны было, разве что радио не играло и гдето за лесом бухало страшно. Ну мы и осмелели, на ту сторону, в Загатье, ходить стали, но сторожко, конечно, родители за нас боялись. А нам и страшно, и интересно. А что вы хотите, молодые да дурные, ветер в голове посвистывает.
Надо сказать, что мы, в общемто, не местные были, нас так «городскими» и называли. Я же в Минске в педучилище училась, как раз первый год закончился, Дуся Молчанова в Могилеве на фабрике работала, а Галка хоть и жила в Дубно, но той осенью как раз собиралась в Бобруйск ехать, на ветеринара поступать. Так мы втроем все время и держались слегка наособицу.
Числа двадцатого, сейчас точнее и не вспомню, решили мы на ту сторону, в Загатье, сходить и на оккупантов посмотреть. Галка отговаривала, конечно, но всетаки мы ее уболтали, да и Молчанова на дядьку своего сослалась – он у нее человек известный в округе был. Путевой обходчик какникак. Хотя онто нас как раз и начал отговаривать, когда мы на станцию пришли. Но кто же в восемнадцать лет старших слушает?
С другой стороны, страху он на нас навел, надо признать. Так что для начала мы решили присмотреться и в Загатье с другой стороны зайти. А что? Тропинки нам все знакомые, а немцу – чужие. Вот и случилось, как в поговорке, где дурная голова ногам покою не дает. Как раз на дороге, что из Долгого в Загатье ведет, нас и перехватили.
Помню, меня тогда удивило, что вроде немцыто и не прятались, да и исподнее обычно далеко видно, а заметили мы их, когда бежать уже поздно было. Мы поначалу рванулись, конечно, но потом Галя как закричит: «Пулемет!» Так и встали, словно ноги к земле приросли!
А немец, он как раз пулемет этот в руках и держал, улыбнулся нам и на ломаном русском попросил не бежать, а то, мол, ему очень не хочется стрелять в таких красивых девушек.
Деваться нам, сами понимаете, некуда, тем более что из зарослей еще один солдат вышел и точно на ту тропинку, по которой мы пришли.
Вы знаете, несмотря на неожиданность, тогда они мне совершенно не показались страшными! Молодые парни, один, правда, сильно старше нас – лет двадцать пять ему на первый взгляд было. Но ничего пугающего, признаюсь, я не увидела. Обычные ребята – когда к нам в Дубно летом в лагеря красноармейцы приезжали, точно так же выглядели. Наши, пожалуй, и поопрятнее будут. По крайней мере, в майках не расхаживали.
Удивительно, но мы разговорились – уж больно старший немец хорошо русский знал. Слова, конечно, коверкал, падежи путал, не без этого, но все понимал и практически не сбивался. И чего уж тут скрывать, кадрил нас настойчиво – я даже оторопела, когда поняла. Сейчасто понимаю, дело такое, солдатское, а тогда обалдела…
Москва,
