Прорвав линию времени и оказавшись в 1941 году, наши современники, ветераны Афгана и Чечни, берутся перекраивать историю и меняют ход Великой Отечественной войны!
Авторы: Рыбаков Артем Олегович
высокому званию советского «сверхдиверсанта»… – И Ванька лукаво улыбнулся.
Я дружески ткнул его кулаком в плечо:
– Заметано. Через неделю будешь кирпичную стену с одного удара разваливать. Головой. Причем независимо от твоего согласия.
Отсмеявшись, мы разошлись по своим делам: я – к своим «баранам», а Казачина пошел экспериментировать со смолой и порохом.
* * *
Погоняв «курсантов» еще с полчасика, я объявил об окончании занятия. В быстром темпе выдал персональные рекомендации каждому и, довольный собой, направился к командиру с целью получения дальнейших указаний.
Идя по полю, я обратил внимание, что неприятный запах, в самом начале чуть не вырубивший нас, стал менее заметным, хотя, может, мы просто привыкли к нему. А может, то, что мы похоронили погибших, позволило лесному ветерку немного «проветрить» поляну? Размышления о запахах натолкнули меня на мысль, что неплохо бы устроить баннопрачечный день, а то вот уже четверо суток – это с учетом поездки в Минск на поезде и подготовки к игре, – без душа и ванны! И тут я вспомнил то важное, что забыл утром…
«Гиммлер! Твою мать! Через месяц в Минск приедет Генрих Гиммлер. Рейхсфюрер СС будет инспектировать лагерь военнопленных и минское гетто!» – Я читал об этом в какойто книге за несколько месяцев до приснопамятной поездки в Минск.
Как ужаленный я рванул к командиру.
– Как позанимались? Не сильно бойца помял?
– Саш, не время. Это позже… Я что вспомнилто! Четырнадцатого, а может, и пятнадцатого августа в Минск приедет Гиммлер!
Саня даже рот раскрыл от неожиданности.
– Бродяга, ко мне! – закрыв рот, рявкнул он. Всетаки реакции и скорости мышления командира и молодые должны завидовать!
ШураДва нарисовался буквально через пару минут.
– Так, – взял быка за рога Фермер, – ты представляешь, что этот разгильдяй начитанный только что вспомнил?
– Нет, откуда?
– В Минск. Приедет. Гиммлер! – раздельно произнес командир.
– Еп… А не зря мы поутру про индивидуальный террор говорили, не зря!
И, повернувшись ко мне, Бродяга спросил:
– Когда? На сколько?
– То ли четырнадцатого, то ли пятнадцатого августа… – неуверенно ответил я. – Он там какуюто айнзацкомманду инспектировать должен…
– Месяц на подготовку. Нормально.
Фермер задумчиво поскреб заросший подбородок, а потом произнес:
– Так, в течение следующей недели проводим серию диверсий, смещаясь вдоль шоссе на восток, потом делаем крюк и идем на Минск.
– А зачем диверсиито на шоссе устраивать? – не понял я.
– А мы возможных «кураторов» отвлечем, – пояснил Бродяга.
– Да какие, на фиг, «кураторы»?! Кто о нас знает? Кому мы тут нужны?
– Ты, Тоха, немцев не недооценивай! Они педанты еще те. Это пока за нас не взялись, поскольку мы – «чокнутая бабуся».
Но будь уверен, если мы маху дадим, прилетит нам столько, что и поднять не сможем.
Появившаяся перед нами цель и пугала, и манила одновременно. С одной стороны, Генрих Гиммлер однозначно заслуживал смерти, ведь концлагеря уже работали, а наших советских людей расстреливали на обочинах дорог. К тому же гибель третьего, а то и второго человека в реальной иерархии рейха могла заставить припадочного фюрера заметаться и наделать кучу ошибок, вроде отзыва частей с фронта для чистки тылов.
С другой стороны, были, как это ни странно, аргументы и против: маниакальное упорство, с которым Гиммлер создавал боевые части СС, лишало вермахт довольно значительной части качественных призывников, а вооружение этих частей «второсортицей» разгружало оружейные заводы Германии для производства оружия «первой», так сказать, очереди.
Хотя, побоку экономику, за одно только введение «газенвагенов» и приказ о перепрофилировании части лагерей из концентрационных в «лагеря смерти» эту тварь на куски порезать надо.
«Так, что я помню об этом визите?» – задал я сам себе главный вопрос. «Практически ничего!» – тут же пришел ответ от сознания. Но при этом мне вспомнилась одна нехитрая методика по активизации подсознания, которую я частенько применяю, когда потеряю какуюнибудь вещь дома. Смысл в том, чтобы не сосредотачиваться на поисках предмета, а позволить разуму «скользить» от одной вещи к другой. То есть вместо лихорадочного перерывания книжных шкафов и тумбочек я спокойно брожу по квартире и позволяю телу делать неосознанные движения. Обычно через пять минут руки сами открывают нужную дверцу или, приподняв какуюнибудь газету, находят ту самую вещь. Аналогично, когда ктонибудь из моих друзей при метании в мишень теряет в густом подлеске нож,
