Частный детектив Яков Штерн — одинокий волк: он занимается опасными расследованиями, не полагаясь ни на чью помощь, и избавляется от своих противников собственными средствами, пусть не всегда законными. Но однажды, взявшись исполнить деликатное поручение очаровательной незнакомки, наш сыщик внезапно обнаруживает, что кто-то невидимый начинает оберегать его от многочисленных покушений. Но кто? С какой целью? И какова будет цена за эту помощь?
Авторы: Гурский Лев Аркадьевич
он с удовольствием. Скорее всего, это был безобидный маньяк, который находил нехорошие фамилии в телефонном справочнике и таким образом развлекался. В жизни этот ублюдок наверняка если и давил кого-то, так именно клопов. А в мечтах… О-о-о! Я знавал таких типов: когда я учился в школе, один такой, двумя классами старше, подстраивал мне мелкие гадости. На крупные не решался. Может, это он и есть? Нет, навряд ли — голос слишком молодой. А тот, из моей школы, сейчас уже наверняка примерный отец семейства, работает на двух работах и голосует за Иринархова. Потому что однажды купил, дурак, несколько акций «ИВЫ».
Пока я придумывал биографию этому давнишнем подонку, пошла запись следующего звонка. Унылый голос оргсекретаря соревнований по стрельбе на кубок Москвы напомнил мне, что я включен в команду и соревнования состоятся… Гм. Я присвистнул. Уже состоялись, конечно. Что же я, интересно, делал в этот день? События последних дней сплелись для меня в одно большое батальное полотно, и я подчас терял грань между вчера и сегодня… Впрочем, вспомнил. В тот день я участвовал в другом состязании по стрельбе. Дело происходило в спорткомплексе «Олимпиец». Я был движущейся мишенью, но стрелки промахнулись и все умерли. В том числе и элегантный Петр Петрович со своим таинственным доппелем на устах. Задали они мне задачку…
— Але, дорогой, — послышался уже новый голос, и я узнал мою первую любовь Иру Ручьеву. — Яшка, это настоящая трагедия… — Ручьева была явно взволнована. Очевидно, моя бывшая школьная симпатия звонила мне в тот же вечер, когда произошло убийство прокурора Саблина. Никогда бы не подумал, что Ира когда-нибудь станет воспринимать чужую драму как свое личное горе. Как хорошо, что люди могут меняться к лучшему. Пусть даже и с возрастом. — Просто кошмарная трагедия, — повторила между тем Ира прерывающимся голосом. — Наш Артем Иванович слег после всего с сильнейшим гипертоническим кризом. Представляешь, после этой ужасной катастрофы на сцене не осталось ни одного целого пегаса. Ни одного из тридцати! Реставрации у нас они не поддаются, автор в Америке, приезд его стоит кучу денег. Пришлось просто снимать с репертуара «Аленький цветочек». Каково?
Да уж, отметил я с грустью. Похоже, я несколько поторопился похвалить мадам Ручьеву. Ни черта она не переменилась с возрастом. Испорченный реквизит в ЕЕ театре ей дороже, чем какой-то совершенно, посторонний погибший Генпрокурор. Подозреваю, что она даже злилась на него: за то, что Саблин имел неосторожность подставить свою шею под острое крыло одного из пегасов — а не бросился ловить на лету гениальные творения маэстро Оскара Шайзе. Дабы эти стальные лошадки-убийцы, не приведи Бог, не поломали свои нежные крылышки.
Ира в трубке тем временем продолжала свой взволнованный монолог. Для таких людей, как она, автоответчик словно специально и изобретен: можно говорить в свое удовольствие и никого не слушать.
— …Но дело даже и не в лошадях. Если честно, Артем даже рад, что появился повод снять «Аленький»… Спектакль ему уже кажется чересчур академичным, традиционным. Кунадзе переживает совсем не поэтому…
Браво, маэстро, мысленно произнес я. Ладно Ира, человек трезвый и практический, но зато вы, оказывается, так тяжело переживаете случившееся! Не ожидал.
— …Ему все не дает покоя твоя фраза насчет жизненности его спектаклей. Он просил, чтобы я непременно узнала у тебя, что ты хотел этими словами сказать. Я уж объясняла Артему, что ты человек темный, невежественный, брякнул, не подумав, но он не верит! Яш, позвони ему сам, — Ира быстро протараторила номер, — скажи, что он тебя неправильно понял… все такое, ладно? У него творческий кризис из-за этого наступил. Чао! Ну, позвони…
В который раз за сегодняшний день я тяжело вздохнул. О Боже, каждый о своем, и всем на остальных наплевать. Наверное, только я один такой идиот: все лезу и лезу не в свои дела. Сидел бы сейчас дома за бронированными шторами, кушал йогурт…
— Яков Семенович! — произнес в трубке следующий голос… Я испытал небольшое потрясение, приняв весточку от покойника. Это был господин Лебедев. Надо думать, звонил он мне еще вчера, накануне нашей трогательной встречи на Солнцевском кладбище. Сейчас месье Лебедев уже лежал в именном склепе пана Понятовского, а его голос призывал меня не делать глупостей и договориться по-хорошему. Как будто не Лебедев тремя днями раньше послал по мою душу ребяток с автоматами. Или он надеялся, что я не соображу, откуда приехала «Омни-кола»? Правда, теперь все это не имеет уже никакого значения. Прощайте, господин Лебедев, мне вас не жалко. Я разучился жалеть людей, которые в меня стреляют. Таковы законы гор. Или, допустим, джунглей.
— Яшька! — послышался
