Частный детектив Яков Штерн — одинокий волк: он занимается опасными расследованиями, не полагаясь ни на чью помощь, и избавляется от своих противников собственными средствами, пусть не всегда законными. Но однажды, взявшись исполнить деликатное поручение очаровательной незнакомки, наш сыщик внезапно обнаруживает, что кто-то невидимый начинает оберегать его от многочисленных покушений. Но кто? С какой целью? И какова будет цена за эту помощь?
Авторы: Гурский Лев Аркадьевич
случай.
— Придется… — вздохнул Гоша и, прихватив с моего подносика вторую рюмку, нагнал Валерьяна Валерьяныча, взял его под руку и повел.
Мы с Барановым немного замешкались и, когда вошли в зал, свободными оставались только задние ряды, да еще два крайних кресла на первом ряду. Как только мы с Димой заняли эти два места, как я сообразил, почему на них до нас никто не позарился: ступеньки, ведущие на сцену, не давали вольготно вытянуть ноги.
— Пересядем назад? — шепнул я Баранову. Тот прокрутил головой и шепотом ответил:
— Досидим… Все равно надолго их не хватит. Максимум час.
Пока мы ерзали в неудобных креслах, на сцену вынесли пюпитр, на нем торжественно возлежала Гошина книга. По-моему, это был один из тех пюпитров, на которые сегодня симфонический оркестр ставил сначала ноты, а позже — рюмки. Вспыхнул луч прожектора и под аплодисменты на сцене появился сам Гоша.
— Дамы и господа! — заявил он, солнечно улыбаясь. — Для меня большая честь, что вы пришли сюда в этот скромный зал, чтобы разделить со мной мою радость. Книги — как дети. Чем больше их написал, тем больше их хочется делать и дальше… — Тут писатель слегка замялся, вдруг сообразив, что его сравнение приобрело некий фривольный характер. Но Гоша не был бы Гошей, если бы не выкрутился. — А дальше мы послушаем речь уважаемого профессора Трезорова, которому есть что сегодня сказать обо мне и о моих дети… м-м… детищах, — миновал он опасный поворот темы, по обыкновению нисколько не смутившись. — Пожалуйста, Валерьян Валерьянович! Подготовиться господину Саблину.
Публика зааплодировала. На сцене появилась фанерная трибуна, к которой из-за кулис подвели профессора. Тот сжимал в руках какие-то листки.
— Друзья, — квелым голосом проговорил Трезоров. — Чествуя Георгия Черника, мы ясно должны… м-да… должны видеть три периода развития… — Через каждые два-три слова профессор запинался, мекал, делал неподобающие паузы и вскоре стал похож то ли на Брежнева периода позднего маразма, то ли на бухого лектора из кинофильма «Карнавальная ночь».
— Помните «Карнавальную ночь»? — не выдержав, шепнул я Диме.
— Ага, — радостно фыркнул в ответ Баранов. — Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе — науке еще не известно…
Пережидая речугу нетрезвого Трезорова, я стал рассматривать сцену. Задник был украшен здоровенным транспарантом «Презентация». По бокам громоздились какие-то столбы с цепями, колонны с навьюченными сверху огромными стального цвета крылатыми лошадками и живописные обломки каких-то бастионов. Острые лопасти крыльев этих пегасов, попадая в луч прожектора, угрожающе поблескивали. С левого фланга сцены смутно чернел какой-то силуэт; мне показалось, что я узнаю контуры Нотр-Дама… Если наш Гоша Черник возводил все это ради одной презентации, он определенно перестарался.
Дима Баранов, наклонившись к самому моему уху, развеял мои опасения. Он тихонько сообщил, что и колонны, и крылатые кони, и даже Нотр-Дам не сочинены специально для Гоши, а просто взяты из спектаклей «Вернисажа». Баранов, оказывается, был не только светским, но и театральным человеком и видел чуть ли не все спектакли маэстро Кунадзе. Пока профессор на сцене дожевывал три источника и три составные части художественного метода писателя Черника, Дима популярно объяснил мне, что живописные развалины — это из инсценировки «Илиады» (спектакль идет девять часов, и все гекзаметром!… актеры стонут…), цепи — из «Черного человека», колонны — из «Мертвых душ» (там есть такой эпизод, сон Чичикова, будто он в Древнем Риме…).
— А пегасы и Нотр-Дам? — тихо поинтересовался я.
— Они — из «Аленького цветочка»…
Я тихо охнул. Как видно, голый мужик с баяном был далеко не самой ударной находкой режиссера. Уловив мой ох, Дима сжалился и заговорщицким шепотом пояснил, что в спектакле Артема Кунадзе «Аленький цветочек» объединен с «Собором Парижской Богоматери», заколдованного красавца и Квазимодо играет здесь один и тот же актер… Вместо пегасов должны были быть химеры, но художник, как всегда, сделал все по-своему и в конце концов убедил режиссера, что с крылатыми конями даже лучше. Каждая такая лошадка, — присовокупил Дима, — весит триста килограммов, крылья — из легированной стали… Специально, говорят, везли этих жеребцов из Америки…
— Откуда-откуда? — не поверил я. Всегда считал Америку приличной страной.
Дима вновь подтвердил Спектакль, оказывается, оформлял знаменитый штатовский авангардист Эрнст Шаде. Шайзе? — переспросил я. Баранов хмыкнул и поправил меня. По его усмешке я заключил, что язык идиш ему смутно знаком.
За обсуждением вопроса о реквизите спектаклей маэстро Кунадзе мы чуть не пропустили
