Частный детектив Яков Штерн — одинокий волк: он занимается опасными расследованиями, не полагаясь ни на чью помощь, и избавляется от своих противников собственными средствами, пусть не всегда законными. Но однажды, взявшись исполнить деликатное поручение очаровательной незнакомки, наш сыщик внезапно обнаруживает, что кто-то невидимый начинает оберегать его от многочисленных покушений. Но кто? С какой целью? И какова будет цена за эту помощь?
Авторы: Гурский Лев Аркадьевич
плита с надписью. Короче, как у всех. А папа, сам понимаешь, тоже был граф и тоже шляхтич… Но тогда это не приветствовалось…
— Само собой, — поддакнул я, следя за дорогой.
— И сын из ГБ, набравши себе чина, решил исполнить долг чести: перезахоронить папу прилично. Большие деньжищи, говорят, затратил, но перевез сюда по частям фамильный склеп, здесь его собрали, все как полагается… Ну, сам увидишь, если захочешь. Настала пора старого Понятовского в склеп перетаскивать. Вскрыли ту, военных лет могилу — а покойника-то нет! Даже праха нет. Кенотаф это называется: памятник без покойника, понимаешь?
— А кто же старого графа спер? — поинтересовался я.
— Да никто, — объяснил шофер. — Мне умные люди потом рассказали, что в войну сюда мало покойников возили. И кому охота мертвеца переть с фронта? Там и закапывали обычно. Но если был какой начальник — скажем, особого отдела или штабной, — то камень ставили и здесь. Вроде перевезли…
— И что же Понятовский-сын? — спросил я. — Разозлился поди?
— А ты как думал? — ответил шофер, сворачивая на узкую дорогу наш «уазик». Первый и второй могильщики примолкли, и я понял, что подъезжаем. — Заругался пан и уехал опять в свою Польшу. Обещал разобрать склеп и увезти обратно. Да, видно, все руки не дошли. Или, может, помер. Так и стоит эта будка пустая, вроде дзота. Дверь там как будто заварена, но это видимость одна. Ваш брат землекоп туда часто наведывается. Летом, в холодке, там очень даже хорошо…
Уазик тряхнуло, и мы наконец въехали на автостоянку Солнцевского кладбища. Кроме нас здесь припарковались только парочка автобусов, чей-то стального цвета «бьюик» и черный «рафик» с двумя буквами В и П на корпусе.
— Ага, — сказал шофер-краевед. — Наши конкуренты уже прибыли, Вечная память. Сегодня они здесь тоже, СВОЕГО работают. Уже панихида началась, скоро закопают…
Я вздохнул про себя. Потому что СВОИМ был как раз Гоша Черник — не майор и не полковник, не гэбист и не эмвэдэшник. Даже не потомственный шляхтич. Закапывали именно его. Место на ведомственном кладбище — последний подарок писателю Гоше от тех, кого он в своих книгах изображал рыцарями без страха и упрека. Выделить для Черника место на Солнцевском было, разумеется, проще, чем отыскать его убийц.
— За работу, — скомандовал шофер. В нашей похоронной команде он был, оказывается, формальным лидером. Раздавал заступы, отдавал приказы и следил за ходом выполнения работ.
Фамилия майора-пограничника была Гейзин. На барельефе, который нам надлежало установить, изображен был профиль горбоносого красавца. Очевидно, при жизни майор был отличным солдатом и примерным семьянином — во всяком случае, вдова и сослуживцы, наблюдавшие за нашей работой, были особенно безутешны. Выравнивая края могилы своей лопатой, я не забывал между делом поглядывать на небольшую толпу метрах в ста от будущего гейзинского барельефа. Судя по всему, на Гошиных похоронах публика тоже, как и подобает, скорбела по усопшему. Это не помешало, однако, превратить прощание с Гошей в странную смесь литературного вечера и политического митинга. Ветер иногда доносил до меня обрывки траурных речей. Как я понял, ругали правительство, Президента и особенно мэра за преступный беспредел. Ругали искренне. Также хвалили Гошины книги, причем хвалили больше по обязанности. Только один из выступавших, по выправке военный или гэбист в чине, говорил о черниковских романах самозабвенно. Из-за расстояния слов его я почти не слышал, но по интонации сообразил, что это, видимо, один из Гошиных героев. Иногда Черник, чтобы особенно не мучиться и не придумывать, описывал в своих романах совершенно конкретных людей, просто умножая их реальные подвиги раз в десять. Так, чтобы и получались супермены в серых шинелях. В свое время Гошка уламывал меня дать согласие сделаться таким вот персонажем. Помню, мы с ним хорошо повеселились, придумывая зеленому стажеру МУРа потрясающие дела и мировую славу. Потом, конечно, я взял с Гошки клятву, что меня он никогда не сделает ПРОТОТИПОМ. Черник пообещал крепиться, но предупредил, что ближе к старости он может не выдержать. К старости… Ах, Гошка… Если бы я только мог, я отбросил бы немедленно дурацкую тупую лопату и подошел бы к твоей могиле, и сказал бы о тебе хорошо и без вранья, и бросил бы первую горсть земли.
Но я теперь мог проститься с другом только издали и мысленно.
Потому что в толпе вокруг Гошиной могилы, кроме родственников, коллег-писателей и подтянутых прототипов героев его книг, я заметил не менее четырех граждан иного сорта. Они внимательно оглядывались по сторонам, кого-то высматривая. Я мог поклясться, что ожидали именно меня. Гражданин, скупыми жестами рук направляющий
