Настоящая сенсация для любителей фантастики! Никогда не публиковавшийся роман Роберта Хайнлайна, завершенный после его смерти одним из ведущих современных фантастов Спайдером Робинсоном! Здесь есть все то, за что миллионы читателей всего мира любят Грандмастера Фантастики — фирменные хайнлайновские приключения, неповторимый стиль, ошеломляющий драйв и безграничный полет фантазии. Итак, Вселенная Роберта Хайнлайна вновь открывает нетерпеливым исследователям свои бескрайние просторы!
Авторы: Хайнлайн Роберт Энсон, Спайдер и Джинн Робинсон
так уж сильно. В то мгновение, когда мы, находящиеся на борту «Шеффилда», пересекли шестимесячную отметку нашего путешествия, жители Солнечной системы были всего на семнадцать с половиной часов старше нас.
Но по мере нарастания нашей скорости, эффект должен был постепенно усиливаться. А постоянное ускорение нарастает быстро.
К истечению одного года полета разница между нами и жителями Солнечной системы составит уже около семи дней и семи часов.
Через два года – пятьдесят восемь дней. Через пять лет наши часы разойдутся почти на три года. Мы будем лететь со скоростью, составляющей 0,038 от скорости света.
А к окончанию десятого года полета, когда мне исполнится двадцать восемь, на Земле пройдет больше сорока пяти лет. Оставшейся на Земле Джинни будет около шестидесяти четырех.
А мы уже будем лететь со скоростью, составляющей 99,794 процента от скорости света.
Потом мы развернемся на сто восемьдесят градусов, и все пойдет с точностью до наоборот, и если все сложится как надо, если мы окажемся на орбите Новой Бразилии согласно намеченному плану, мы, волынщики, будем на двадцать лет старше, а люди в Солнечной системе к этому моменту состарятся на восемьдесят пять лет. Джинни исполнится сто три года, но, скорее всего, она будет выглядеть на восемьдесят, не старше.
Время всегда потрясало меня, как одна из идей некоего Условно Разумного Дизайнера, который не подумал подвергнуть ее нормальному бета-тестированию перед запуском в производство.
Знаю: говорят, время служит для того, чтобы все не случилось сразу. Но что в этом было бы такого ужасного? Можно было бы увидеть и Большой Взрыв, если он имел место на самом деле, и Энтропическую Смерть, если она действительно произойдет когда-нибудь. Так или иначе, можно было бы знать наверняка. Все что угодно можно было бы узнать. Вы бы узнали, как обманулись Адам и Ева, узнали, чего им, по их мнению, хотелось. Гнозиса. Знания.
Вот все бы и получили знание. И больше никакой чепухи на постном масле.
Да, согласен, не останется никаких отсрочек и ожиданий. Но останутся сюрпризы. Все и всегда будет полным сюрпризом.
Как-то раз Сол сказал мне, что из меня получится потрясающий консультант на обширном поприще устройства вселенной. А я ему сказал, что ему стоило бы нанять меня на работу: некоторые эксперты говорили, что он и его собратья, релятивисты, творили мини-вселенные, словно мыльные пузыри, в течение каждого рабочего дня. Сол ответил, что в тот момент, как только кто-то из его сотрудников начнет жаловаться на жизнь, он сразу возьмет меня, чтобы я у них там все устроил по-новому.
Мне плевать на то, что там болтает доктор Эйнштейн: мои собственные часы, казалось, шли быстрее с течением дней. Первые несколько часов после того, как мы покинули орбиту Земли, вроде бы тянулись целую вечность. Первые несколько дней словно бы заморозились. Потом, на протяжении недель, каждая минута каждого дня приносила новую информацию, новых людей, новые ситуации, новые проблемы, новые ошибки, новые вещи, которые нужно было узнать и которые нужно было забыть. Через несколько месяцев, разумеется, этот поток начал постепенно спадать. Прошло шесть месяцев – и я уже более или менее сносно ориентировался в том, где найти для себя побольше хорошего и как избежать большей части плохого, и вот тут дни начали пролетать так, что я и не замечал, а события, вместо того чтобы развиваться плавно и постепенно, рванули во весь опор.
Между тем многое таки развивалось. К концу первого года полета я встречался с шестой по счету девушкой.
Я уже дважды упомянул о самой первой из них, но, наверное, вы ее попросту не заметили. Робин Финн была примой в той пьесе, на которую я водил Кэти в вечер нашего первого и последнего свидания. Она была той самой актрисой, которую я так восхвалял до того, как все покатилось к чертям. Когда Робин взяла слово на нашем первом городском собрании и выступила в защиту сокращения «Браво», я сидел с ней рядом, держал ее за руку и подбадривающе улыбался. Это я первым крикнул: «Браво!», когда она закончила выступление. В результате заработал пылкий поцелуй после окончания собрания.
И это, стыдно признаться, почти все, черт бы меня побрал, что можно рассказать о наших с ней отношениях. Этот поцелуй, пожалуй, был их апогеем.
Если бы моя жизнь была пьесой, Робин стала бы в ней главной героиней, живой, волнующей, источником нескольких судьбоносных прозрений. Она должна была бы произнести хотя бы одну или две строчки, которые начали бы преследовать меня к третьему акту. К сожалению, некому было написать для нее эту роль, а импровизировать она не мастерица. На сцене она была живой и волнующей. За кулисами она обычно занималась тем, что размышляла
