Переменная звезда

Но я видел собственными глазами, какую невероятно крошечную, незначительную дырочку в ткани Галактики оставило исчезновение Солнца, и у меня разрывалось сердце, немел разум, холодела душа.
Если бы я точно знал, куда смотреть, если бы я был досконально знаком с этим сектором неба, я бы затосковал по Солнцу. Всякий бы затосковал.
Я зачарованно пялился на искусственное небо и вдруг ни с того ни с сего подумал о том, что первой кинематографической работой, создатели которой всерьез отнеслись к звездному свету, были «Звездные войны». От этой горькой иронии начинали плавиться мозги.
Мне показалось, что я почувствовал величайшее движение Силы – как будто миллионы голосов вскричали, как один, а потом смолкли.
Миллионы, говоришь? Черт побери, сынок, заткнулся бы ты, а? А я еще думал когда-то, что у тебя и вправду проблемы.
А как тебе сорок семь миллиардов?
«Вот зачем я пришел сюда», – понял я. Я должен был увидеть это своими глазами. Помимо всего прочего, мне нужно было, чтобы разум лучше договорился с сознанием.
Мое сознание понимало все о вселенной – о том, как велика и необъятна она, о том, как чудовищно незначительно в ней место человечества – на уровне интеллекта. Так было всегда. Но мой разум смотрел на вещи иначе. Для него Солнечная система была практически всем на свете, а крошечная гипотетическая Новая Бразилия – всем остальным, и между ними не лежало ровным счетом ничего, кроме пустого пространства на карте – на карте с дико неправильным масштабом. Как проекция Меркатора на глобусе, это была фальшивая картина реальности, более полезная, чем правда.
До сих пор.
Для человечества вся вселенная в данный момент состояла из девятнадцати крошечных колоний. Судя по всему, две из них медленно умирали, а многие из остальных были обречены. Все они располагались на расстоянии десятков световых лет одна от другой, и связь между ними осуществлялась с помощью лазеров или по радио. Даже если какой-то из них суждено уцелеть, пройдет еще много десятков лет, а может быть, и столетий, до тех пор, когда одни из этих людей дослушают до конца то, что хотели им сказать другие об этой общей катастрофе, а потом еще столько же времени пройдет, пока мы сможем услышать хоть слово ответа от кого-то на то, что скажем им мы.
Для моего личного мозга вся вселенная сейчас со стояла из «Шеффилда» и пустоты. Браво была сказкой.
Для моего разума вся вселенная состояла из Браво. «Шеффилд» был всего-навсего шлюзовой камерой с дверью люка, запертой на замок, который должен был открыться в урочное время.
Но мои глаза напоминали мне о том, что и первое, и второе – неправда. Иногда неплохо получить такое напоминание.
В связи с тем, что из-за сидения на стуле иллюзия восприятия пространства чуточку нарушается, Звездный Зал ее все время корректирует и усиливает, как бы немного дрейфуя, и при этом фокальная звезда всегда оставалась в зените. Этот прием срабатывает отлично. Со всех сторон вокруг меня полыхала звездным светом вселенная, и я плыл по ней. Это выглядело настолько убедительно, что я ощутил первые слабые симптомы психосоматической боязни высоты.
Но во вселенной не осталось больше красоты, величия, возвышенности и блеска, которыми я всегда так восторгался раньше.
По какой-то непонятной причине сознание вернуло меня на шесть с лишним лет назад, в вечер выпускного бала. Мы с Джинни кружим друг друга в танце, как половинки двойной звезды. Кто-то поет:
На дороге до звезд мне и смерть не страшна,
Я не буду тогда одинок…
Мой разум отказывался верить, что я все еще – на дороге к звездам. Я находился на дороге от них, я летел к убежищу.
И мне оставалось пролететь расстояние вдвое больше того, которое я уже преодолел.
Я почувствовал и услышал, как моя левая ступня лихорадочно постукивает по полу. Пришлось придержать ногу рукой. Почему-то из-за этого мне захотелось закричать.
Кто-то, сидевший впереди, чуть слева от меня, поднялся и кашлянул.
Другие недовольно зароптали. Сидевшая позади меня женщина пробормотала:
– Лучше помолчи!
Но тут поднявшийся человек произнес:
– Прошу прощения за то, что помешал вашему созер…
И все сразу расслабились, узнав его голос. Тенчина Хидео Итокаву все очень любили, даже те немногие, кто не слишком тепло относился к буддизму – возможно, отчасти из-за того, что за все шесть с лишним лет я не слышал от него слова «буддизм». Он был одним из самых мягких и добрых людей на борту звездолета и лучше других умел слушать. Когда так себя ведешь, наживешь очень мало врагов. И наконец, конечно, все знали, что Хидео приносит огромное счастье самому популярному человеку на «Шеффилде» – Соломону Шорту. И не только