Настоящая сенсация для любителей фантастики! Никогда не публиковавшийся роман Роберта Хайнлайна, завершенный после его смерти одним из ведущих современных фантастов Спайдером Робинсоном! Здесь есть все то, за что миллионы читателей всего мира любят Грандмастера Фантастики — фирменные хайнлайновские приключения, неповторимый стиль, ошеломляющий драйв и безграничный полет фантазии. Итак, Вселенная Роберта Хайнлайна вновь открывает нетерпеливым исследователям свои бескрайние просторы!
Авторы: Хайнлайн Роберт Энсон, Спайдер и Джинн Робинсон
улыбкой. Однако за меня ответил Сол.
– Ты будешь в восторге. Джоэль играет на саксе.
– И сочиняет музыку, – добавил Герб.
Я раскрыл рот…
– Как замечательно, – проговорил маленький монах Хидео.
Я закрыл рот…
– На саксофоне? О, я точно буду в восторге, – обрадовалась Ландон. – И хорошо играешь, Джоэль?
Ну, вот на этот вопрос у меня в запасе было множество ответов. Я вытащил из пачки первый попавшийся:
– Думаю, да. – Поскольку у меня нет слуха, я никогда не был в этом уверен.
– Сол?
Сол пожал плечами:
– Я еще не слышал, как он играет.
– Герб?
Герб тоже пожал плечами:
– При мне он пока не сыграл ни единой нотки. Может, и заливает, что умеет.
– И все же я готов побиться об заклад, что он очень хорош, – сказал Сол.
– Какие у тебя для этого основания? – поинтересовался Хидео.
– Я внимательно осмотрел инструмент Джоэля. Этот саксофон принадлежит человеку, который его очень любит, и сам, в свою очередь, любим.
Я вытаращил глаза.
– Вы это увидели?
Он молча кивнул.
– Что ж, тогда нам нужно просто послушать тебя, – заключила Ландон. – Соломон, как ты думаешь, администрация ресторана не будет возражать, если мы попросим кого-нибудь послать за инструментом Джоэля, а потом уговорим его сыграть для нас здесь? Если нам откажут, удовольствуемся моей каютой.
Я воспользовался их разговором для того, чтобы хорошенько и быстренько поразмыслить. Мне вот-вот предстояло совершить то, чего я не выбирал. В последнее время.
Игра на саксофоне и сочинение музыки были тем, чем я занимался когда-то. Это было почти единственное, чем я занимался, помимо раздумий о Джинни. Музыка и она составляли то, чем я был, чего хотел, для чего существовал. Неразделимо. Я уже давно не представлял себя в будущем композитором без Джинни как части общей картины.
Может быть, когда пыль осядет, когда тоска станет терпимой, я все еще буду хотеть – или захочу снова – стать музыкантом и композитором. Приходилось признаться в том, что на самом деле это было весьма вероятно. На что я еще, черт побери, годился? Что еще я любил так же сильно? (Нет, на этот вопрос мне лучше не отвечать.)
Но я еще не принял такого решения. Это был мой прежний план, он относился к той вселенной, в которой была Джинни.
Более того: я вдруг осознал с головокружительным ужасом – это был план для той вселенной, где весь музыкальный истэблишмент Солнечной системы воспринимается как данность. Все остальные музыканты, критики и композиторы, вся огромная потенциальная аудитория, все источники финансирования, все институты поддержки. В обществе, насчитывающем миллиарды людей, композитор – это уважаемая, а порой даже почетная профессия. При такой громадной аудитории необязательно сыграть для всех и каждого, чтобы заработать себе на жизнь и обеспечить себя уважением окружающих. А теперь мне предстояло веки вечные жить в обществе пятисот человек и их потомков, поэтому многое следовало пересмотреть.
И еще один немаловажный факт: я нанялся на этот корабль помощником фермера. Совет колонии мог принудить меня к этому труду, полагая, что разгребание навоза для колонии важнее, чем взыгрывание на саксе, и до тех пор, пока я не наскребу денег хотя бы на один пай, у них будет столько же прав на мое время, сколько у меня самого. Благоразумный человек поделил бы свое время между гидропонной фермой и тем, что принесло бы ему в кратчайший срок самый высокий доход – но в любой вселенной это вряд ли относится к игре на саксофоне. Даже к самым популярным в наше время стилям саксофонной музыки… а я к сочинительству такой музыки не имел решительно никакой склонности.
Если я сейчас ничего не скажу, эти люди станут считать меня композитором и музыкантом. Потом будет неловко убеждаться в том, что мою жизнь было бы лучше посвятить чему-то другому.
Но чему другому? До сих пор я себе в этом не признавался, но на самом деле вторым, что меня интересовало после музыки, была история – в особенности, история до Кризиса. Восхитительно. От истории во фронтирной колонии еще меньше пользы, чем от серьезной музыки. Если после долгого дня на гидропонных полях мои гипотетические потомки и проявят хоть какое-то любопытство насчет планеты, про которую то и дело трещат старые пердуны, их вполне удовлетворят те данные, которые уже имелись у нас на борту, а любые новые исторические факты, которые мне будет суждено узнать, на Земле к тому времени устареют на девяносто лет и будут до смерти пережеваны. Колония Либра в один прекрасный день заинтересуется собственной историей – в том случае, если уцелеет, – но это случится к концу жизни второго поколения после нашей высадки, а до этого должно пройти еще несколько
