Переменная звезда

Робин, – слово «браво» мы также используем для выражения восторга перед талантом художников и артистов, и она надеялась, что, слыша это слово, мы чаще будем вспоминать о том, что искусство играет важную роль в жизни фронтирного сообщества. Кто-то тут же вставил: «Браво!» – и по всему кораблю пронеслось эхо этого слова. Дальнейшие дебаты Меррил пресекла и поставила вопрос на голосование. Так был положен конец возражению Котта. Многие из нас продолжали большую часть времени называть планету Новая Бразилия, потому что, согласитесь, это звучит более утонченно. Но делали мы это исключительно по собственному выбору.
Гораздо больше времени было истрачено почти впустую, когда дело дошло до обсуждения вопроса о том, на каком конкретно континенте следует основать Саудаде. Планета была немаленькая. Почти ни у кого из нас не было мнения на этот счет, но те немногие, у кого оно имелось, отстаивали его с пеной у рта. К счастью, пока ситуация не вышла из-под контроля, Меррил заметила, что отсутствие у многих из нас четкого мнения еще не означает, что кто-то нас лишал возможности его высказать. Пока нельзя было с уверенностью объявить, где именно будет выбрано место для первого, поселения, – просто мы еще слишком мало знали о планете. Данные, получаемые с космических зондов, были довольно качественными, но все же не настолько, чтобы можно было о чем-то судить наверняка. Нужно было просто подождать до тех пор, пока мы не приблизимся к системе Волынки и не посмотрим своими глазами на Новую Бразилию.
В тот вечер мы не только выбирали названия. Было сделано несколько разумных предложений. Специалист по выживанию в экстремальных условиях, Джеральд Нейв, к примеру, предложил учредить какой-нибудь приз за, как он выразился, «самую конструктивную жалобу месяца». Вмешался Сол Шорт и предложил ввести еще и наказание за наименее конструктивную жалобу, но Меррил строго лишила их голоса.
Самым популярным оратором на этой конференции был, конечно же, Зог. Он говорил о том, каким будет наш новый мир, о том, какие условия жизни нас ждут на планете, о некоторых растениях и животных, встреча с которыми нам предстояла. Зог не слишком вдавался в детали – он просто старался создать у нас ощущение нашей новой родины. Его рассказ звучал волнующе, захватывающе, загадочно. Влажная планета, поросшая джунглями, окутанная туманами, кишащая жизнью настолько экзотичной, что о ней можно было рассказывать сказки детишкам на ночь. Зог рассказал о змеях-обручах, которые хватали зубами собственный хвост и сворачивались в подобие колеса, а потом, работая мышцами живота, могли кататься по тропинкам, проложенным по джунглям, орудуя здоровенными клешнями, как ножницами. Этот рассказ у всех вызвал смех. Затем Зог с самым серьезным видом стал излагать принцип движения реактивного слизня, и тут уж весь корабль зашелся в конвульсиях хохота. Меррил с трудом восстановила тишину. Потом несколько месяцев подряд слова «зеленый туман» многих заставляли хохотать до упаду. Помню, в тот день я поймал себя на мысли о том, что впервые вся колония дружно смеется над чем-то вместе. Мне очень хотелось верить, что не в последний раз.
Зогу даже удалось – только не спрашивайте меня, как – поведать всем о смертельной опасности лесных пожаров, с которой нам предстояло столкнуться, и даже об угрозе Голодного Призрака, в такой манере, что это тоже выглядело как сказка на ночь – жутко, но не страшно. Думаю, если бы надо было проголосовать, большинство людей согласилось бы со мной в том, что история колонии Браво, как настоящего, а не просто потенциального общества, начинается с того момента, когда в тот вечер взял слово Камал Зогби. До этого мы были просто здоровенной консервной банкой, набитой кучей дурно пахнущих незнакомцев. А когда его выступление закончилось, мы знали, что стали семьей – такой семьей, которая в один прекрасный день, собравшись вместе, сотворит целый мир «с нуля», имея среду обитания, удивительно похожую на ту, какая была на Земле на ту пору, когда там эволюционировали люди. И еще мы знали, что нам предстоят приключения. Все, что мы совершим, станет легендами на десять тысяч лет. Это будут первые легенды нашей планеты.
Потом было еще несколько обязательных завершающих речей и объявлений, а затем Меррил закрыла собрание точно в то самое время, какое назвала вначале: в двадцать три ноль-ноль по времени «Шеффилда».
То есть по бортовому времени. К этому моменту нашего полета, через шесть месяцев после старта, мы уже начали пользоваться вместо солнечного времени часами доктора Эйнштейна. Вступило в силу сокращение Лоренца, и мы теперь старели значительно медленнее, чем те люди, которых мы оставили в Солнечной системе.
Но насколько медленнее? Пока – не