Перемещенный

не торопясь накрывали на стол. Для начала он был тщательно протерт и накрыт белоснежной скатертью, которую извлекла из своих запасов жена Бондаренко, затем на нем чередой стали появляться блюда. Степан за процессом наблюдать не стал: сходил по нужде в лесок, а после принялся слоняться по округе, стремясь размять затекшие от длительного бездействия ноги.
Нюра позвала к столу, когда остальные уже сидели на своих местах. Место подле нее было свободно. Он чинно присел рядом с женой и, видя что все без лишних предисловий приступили к трапезе, принялся наворачивать жаркое с сырным салатом.
В телегу грузились раздобревшие, ленивые. Даже кони, словно почувствовав настроение хозяев, с места двинулись так вяло, что Бондаренко-старший вынужден был трижды пройтись кнутом по их лоснящимся от пота спинам.
К городу, именуемому Звенигород, добрались уже к вечеру. Точного времени Степан не знал — как нарочно забыл часы в старых брюках. А что касается местного населения, в том числе и самой Нюры, так они надобности в часах, видимо, и вовсе не испытывали. Город был воистину великолепен. Гигантский, шумный, малопонятный, наполненный под самую завязку невероятными, казалось бы взаимоисключающими друг друга контрастами, он потрясал воображение настолько, что Степан готов был уже усомниться: а в здравом ли он находится рассудке? Дома, большей частью трех и четырехэтажные, выложенные камнем широкие улицы, тысячи и тысячи людей, снующих туда-сюда по одним лишь им известным делам, гомон, ор множества громкоговорителей, развешанных буквально на каждом перекрестке, миллионы разноцветных плакатов, воззваний, стеклянных витрин, уставленных целым сонмом разнообразных товаров (назначения некоторых из них Степан и в мыслях представить себе не мог).
Миновав блокпост у черты города, они катили все это время по одной из центральных улиц, заворожено глядя по сторонам. Степану бросился в глаза один из плакатов. С него сгорбленная, седая как лунь старуха сурово вопрошала: — А ты записался в партизаны? И еще один плакат рядом с первым. Скорее даже не плакат — черно-белый портрет средних лет мужчины с волевым подбородком. Снизу крупным шрифтом выведена надпись на русском и немецком языках. Гласила она следующее: — Отто Вебенбауэр — наш фюрер.
Телега же тем временем круто повернула вправо, миновала перекресток и свернула на следующем, пристроившись сзади к самой настоящей карете с кучером на козлах и позолоченным гербом двуглавого орла на боковой дверце. Людей и здесь было достаточно много. В основной своей массе они брели по тротуарам, ныряли в двери магазинов и контор с малопонятными названиями, которые ни о чем не говорили Степану. Однако, находились и такие, которые бесстрашно брели по проезжей части, ничуть не заботясь о собственной безопасности. Ни пешеходных переходов, ни светофоров не было и в помине.
— А матушка наша
Императрица
От сиртей спасет
Коммуниста и фрица!
Донесся до ушей Степана из громкоговорителя, установленного на высоком деревянном столбе у самого перекрестка, мимо которого они сейчас проезжали, отрывок песни, в ней явственно прослушивался мотив гимна Советских Социалистических Республик.
Степан лишь плечами пожал. Сил, на удивление, уже не осталось.
Телега вновь свернула еще на одну улицу, поуже, и вскоре подкатывала к длинному трехэтажному зданию, окруженному высоким забором. «У Федора и Петра» — гласила надпись на его закопченном фасаде.
— Ну вот мы и приехали, — Бондаренко-старший придержал лошадей у гостеприимно распахнутых створок ворот. — Здесь будете останавливаться или другое какое место для ночлега изыщите? — обращался он почему-то именно к Степану.
Нюра, видя его затруднительное положение, незамедлительно пришла на выручку:
— Нет, мы в «Скарабей» желаем податься. Спасибо вам большое, Ростислав Семенович, и вам, Василиса Андреевна, — лихо перемахнув через борт телеги, она отвесила чете Бондаренко глубокий поклон.
— Спасибо, — Степан крепко пожал мозолистую руку односельчанина, кивнул его жене и, подхватив суму с поклажей, спрыгнул наземь.
Малютка, сидящая на руках у матери, скорчила ему забавную рожу. Степан ответил ей тем же, чем вызвал у окружающих настоящий взрыв феерического хохота.
— Идем уже, горе ты мое луковое! — Нюра, все еще смеясь, подхватила его под руку и повела дальше по дороге. Они миновали булочную, контору по найму сезонных рабочих, кафе с каким-то неброским названием, которое тотчас же и выветрилось из памяти и целый квартал жилых домов: неказистых с виду, но выстроенных вполне основательно, с явным расчетом на века.
— Погоди.
— Что такое?
— Давай