Перемещенный

но те явно используются лишь для разведки.
Венцом творения, конечно, по праву можно было назвать тяжеловозов. Один из них привлекал особое внимание: стоял он у самого края взлетно-посадочной полосы, заманчиво развернувшись к Степану своим правым боком. «Барон фон Рихтгофен» — было выведено на нем вычурными латинскими буквами. А ниже, шрифтом поменьше — «Люфтваффе», словно и так неясно, к каким именно военно-воздушным силам данное судно имеет честь принадлежать. Заправщик от него уже откатил, насытив чрево монстра взрывоопасным водородом. Еще один, ближе к хвосту, судя по всему, заполнял баки двигателей горючим. Какое именно использовалось топливо для этих целей — неизвестно. Впрочем, разницы это особой не имеет — лишь бы его хватило вдосталь для задумки Степана, в счастливом исходе которой он сомневался все меньше по мере изучения обстановки на интересующем его объекте.
Стоило также обратить внимание и на то, что происходило под днищем дирижабля. А там, судя по тому, что он видел, полным ходом шла погрузка «начинки». И руководила ею немолодая уже женщина в форме оберстлейтенанта с белым, словно у мраморного изваяния, лицом и контрастирующими с ним черными вьющимися волосами. Грудь ее мундира была усеяна наградными крестами, а волевой подбородок задран высоко вверх. Сейчас она внимательно следила за тем, как подъемник дирижабля медленно подтягивает к чреву очередную партию напалмовых бомб, этого смертоносного груза, который в недалеком будущем должен будет упасть на поселки ничего не подозревающих дикарей для того, чтобы распуститься на них алыми огненными цветками. Кремень — баба. И взгляд у нее какой-то неприятный, пронзительный. Холодом окатывает даже сквозь линзы бинокля. Заставить такую сделать что-либо против своей воли — задачка та еще. Впрочем, стоит рискнуть. Уж больно сладкий кусок, этот «Барон фон Рихтгофен». И стоит на отшибе. Добраться к нему пара пустяков, тем более, что аэродром не огорожен вообще.
— Вот этот берем, видишь? — Степан дал Улуше в руки бинокль и повернул его в нужную сторону.
— Большой какой! А почему к высокой палке привязан?
— Чтобы не улетел.
— То есть он легкий? — глаза Улуши от удивления стали еще больше. Она в упор не могла взять в толк, как такая махина может держаться в воздухе.
— Легкий. Ты готова?
— Да.
— Хорошо. Как слезем с дерева — сразу же делай мару.
Ответа не последовало. Улуша уже карабкалась вниз с такой завидной прытью, что угнаться за ней не было решительно никаких шансов. Словно подросток, ворующий яблоки в чужом саду.
Теперь Степан уже не испытывал дискомфорта, когда не таясь спускался рука об руку с ведуньей в долину. Магия у нее была качественной, основательной. Раз сказала, что не увидит никто — значит так тому и быть.
Только сейчас, когда подошли они совсем близко, Степан заприметил канат, тянущийся от хвостовой части дирижабля. Сообразил: это на время погрузки, чтобы не вертело корпус туда-сюда вокруг причальной мачты, дирижабль якорят еще и сзади. Вон скоба торчит из бетона, к ней то он и привязан. Данное наблюдение показалось ему достаточно занимательным. Настолько, что слегка приостановился даже, озаренный совсем не к месту пришедшейся мыслью: «Захватят они этого „Барона фон Рихтгофена“, с места взлетят, ну а садиться, садиться-то как? Не растут в лесу причальные мачты и скобы, намертво залитой в бетоне, тоже нет». Но поздно отступать уже, слишком поздно. Вон Улуша как напряглась, капельки пота над губой висят.
Они отошли чуть в сторону, давая дорогу заправщику, что только что «отсосался» от кормы и, смотав лебедкой свои причандалы, покатил себе дальше. Из брюха дирижабля же вновь выскользнула платформа, теперь уже пустая. Вот он, их шанс. Похоже последний. Дождаться пока ее вновь заполнят бочкообразными бомбами, поймать момент перед подъемом и устроиться на них сверху. Платформа достаточно велика, сможет ли Улуша так долго поддерживать мару — вот в чем вопрос.
Оберстлейтенантша же вновь принялась за дело, подгоняя грузчиков резкими, словно удары кнута, гортанными выкриками. Рядом с ней нарисовался еще один субъект: юнец, которому на первый взгляд не дашь и шестнадцати. Худосочный, с тонкой цыплячьей шеей и масляными глазками. Как и женщина, он точно так же тянул подбородок кверху и покрикивал своим писклявым голоском, подражая начальнице во всем, даже в мимике лица.
Одет он был в форму фанен-юнкера. Впрочем, взгляда на погоны можно и не бросать. И так все ясно: маменькин сынок, вознамерившийся в скором времени получить полноценный офицерский чин. Дерьмо почему-то всегда сверху любит плавать, и чем выше — тем лучше.
Однако не до размышлений сейчас философских.