Перемещенный

на крохотном окне-иллюминаторе со своей стороны, и внутренности фургона погрузились во тьму.
В Петроград въезжали средь бела дня, дабы не привлекать к себе излишнего внимания. Вместе с целой кавалькадой разномастного транспорта довольно долго стояли перед въездными воротами, затем, когда подошла, наконец, их очередь, после беглого осмотра фургона они были допущены в святая-святых Империи.
Стольный Град, он же Петроград, ничем особенным Степана не удивил: все то же многолюдье, бедлам и неразбериха как в любом другом более-менее крупном городе Империи. Точно такую же картину Степан наблюдал в Звенигороде, когда посещал его с Нюрой. Агитационные плакаты с портретами лидеров трех политических партий вперемешку с рекламными щитами, рекламирующими все, начиная от зубной пасты и заканчивая средством от геморроя, из многочисленных громкоговорителей льются бравурные марши. Магазины готового платья, булочные, продуктовые магазины, постоялые дворы, рестораны, парикмахерские.… Ну и, конечно же, повсюду реяли флаги. Флаги везде, где только можно: двуглавые орлы, свастики, звезды, свастики, двуглавые орлы и снова звезды. И так до бесконечности. От всего этого разномастного великолепия начинает рябить в глазах, а голова становится похожа на колокол.
— Вам нехорошо?
Полный сочувствия взгляд корнета отрезвил Степана.
— Нормально, — медленно, стараясь не показать как же сильно он хочет этого на самом деле, Степан задернул занавеску и выдохнул застоявшийся в груди воздух. Вот, так значительно лучше.
Попетляв еще минут пятнадцать по улицам города, фургон, скрипнув рессорами, остановился, а из-за полога показалось слегка взволнованное лицо их сопровождающего.
— Значит так, — Кольбе говорил очень тихо, чтобы его могли услышать лишь те, кто находится внутри. — Сидим здесь, не высовываемся. Я сейчас в секретариат и обратно. Как вернусь — тогда и решим, что делать дальше, — сказал — и тотчас же исчез, оставив Степана с Джевехардом в полном недоумении.
— Можешь определить, где мы находимся?
— Попробую, — корнет неопределенно пожал плечами и виновато добавил: — Я город не очень хорошо знаю.
— Почему? — откровенно говоря, Степана не очень то и волновал данный вопрос, но говорить о чем-то было надо, тем более что унтерфельдфебель, судя по всему, ушел надолго и навряд ли вскоре вернется.
— Наш полк на территории императорской резиденции был расквартирован. Сами понимаете: закрытая зона, новичков, таких как я, в город и вовсе не выпускали. Хотя мне кажется, что я узнаю это место, — чуть приоткрыв занавеску, он еще какое-то время внимательно вглядывался в окно. — Да, точно знаю. Мы на постоялом дворе купца Семидорьева, одного из самых уважаемых людей в городе, известного ростовщика и мецената, владеющего к тому же еще и доброй частью городской недвижимости.
Пока Джевехард с похвальным энтузиазмом трепался, расписывая так и этак достоинства этого матерого купчины, Степан думал о том, как бы полученную информацию использовать, так сказать, в своих личных целях. Надежды на то, что Кольбе удастся утрясти ситуацию с канцелярскими служащими императрицы и в скором времени добиться высочайшей аудиенции с оной у него не то чтобы не было — нет, была, конечно, иначе зачем весь этот сыр-бор, но альтернативный план в случае провала оказался бы совсем не лишним.
Взвесив все «за» и «против» Степан признал, что купец для этой цели подходит почти идеально: этакая одиозная фигура, не примкнувшая ни к одной из политических партий, с толстой мошной и непомерно высокими моральными устоями, которые на поверку почти всегда оказываются лишь ширмой, прикрывающей всепоглощающую жажду к наживе. Из своего прошлого жизненного опыта он знал: у таких господ как этот Семидорьев и лапы волосатые во всех мало-мальски значимых государственных учреждениях имеются. Да что там: сама матушка-императрица, по идее, должна водить с ним знакомство!
Данная идея Степану понравилась настолько, что он даже едва не сболтнул о ней корнету и лишь в самый последний момент попридержал язык. Нет, не стоит посвящать юнца в его планы, мало ли потом как дальше все обернется?
Кольбе вернулся лишь к вечеру. Усталый, весь какой-то взмыленный и к тому же еще и злой как черт. Залез в фургон, уселся на койку, что располагалась прямо под койкой Джевехарда, да так и застыл пнем трухлявым, ненавидящим взглядом буравя ни в чем не повинного Степана. Лицо его стало чернее тучи, на нем так и было написано крупными буквами: «Откуда только вы все взялись на мою голову?»
— Что, зря сходил? — Степан приложил все силы для того, чтобы вопрос его прозвучал как можно более нейтрально.
Унтерфельдфебель