Перемещенный

надрез и Некрасова, по воле случая оказавшаяся в самой непосредственной близости от жертвы, принялась без промедления отсасывать яд. Делала она это с таким сосредоточенным выражением лица, что, несмотря на весь трагизм ситуации, всех присутствующих поневоле пробивало на смех. Тогда они сдержались. А вот сейчас — не смогли. Смеялись, смеялись до икоты, смакуя каждый миг этого волнительного действа. К счастью, змея оказалась молодой. Да и Женя поработала на славу. В итоге Юра отделался лишь легким испугом и неглубоким разрезом. Ерунда — до свадьбы заживет.
Когда посуда была тщательно вымыта, а подчиненные разбрелись наконец по постелям, он решил провести Нюру до самого дома. Очень уж не хотелось ему отпускать девушку одну — как-никак кромешная тьма кругом. Мало ли, какие твари шарахаются по лесу ночью?
Нюра шла, постукивая каблучками по мостовой, время от времени останавливаясь для поцелуев. Он целовал ее губы, глаза, ямочки на щеках. Вдыхал безумный, фантастический аромат ее тела, а затем, когда они миновали КПП, подхватил Нюру на руки и понес. И никогда еще в его руках не было легче и желаннее ноши!
— Ты же так устал, дурачок! — прошептала Нюра и сделала неловкую попытку высвободиться. Степан, державший свою добычу весьма крепко, лишь прижал ее к себе еще сильнее, чтобы ощутить тепло маленькой, упругой груди.
— Я так тебе завидую!
— Это еще почему?
— У тебя есть работа. Настоящая, которая приносит пользу. Есть люди, которые уважают, верят в тебя и готовы пойти за тобой куда угодно.
Степан не стал спорить. Прядь Нюриных волос при каждом шаге щекотала ему ноздри.
— А я…
— А что ты?
— Через год я буду работать на ферме. Направление уже прислали. И это навсегда, на всю жизнь, понимаешь?
Как не понять? Степан понимал. Потому и спросил осторожно:
— Почему именно на ферме?
— Да потому что, если родители оба погибли на фронте, детям их запрещено поступать на военную службу. Таков закон.
— Ах зако-он, — протянул Степан. — А что, правильный закон. Воинский долг перед Империей твои родители уплатили сполна. И за тебя, и за детей твоих.
— А они будут, дети? — посветлела Нюра.
— Еще какие! — он сказал это так уверенно, что сам вдруг понял: да, действительно, будут. Вот только нескоро, позже. Хотя бы годика через три. Почему так? Ну хотя бы потому, что Нюра в его глазах все еще оставалась ребенком. Да, он любил ее, да, она была желанна, как никакая из женщин. Но года, года! Как можно убедить себя в том, что ты имеешь моральное право обесчестить пятнадцатилетнюю девушку? Именно обесчестить — в его словаре иного определения данного поступка попросту не было. И пусть все законы и морально-этические нормы этого мира в один голос твердят, что, наоборот, это нормально, что так и должно быть, Степана их увещевания волновали мало. Он слишком хорошо себя знал. Знал, что себя уже не переделать. Не в этой жизни.
— Постой, — Нюра высвободилась из его объятий, и они пошли рука об руку по ночному лесу. — Я давно хотела тебя спросить…
— О чем?
— Я тебе люба?
— А что, у тебя есть какие-то сомнения?
— Нет, скажи мне прямо!
— Ну хорошо: люба.
— Тогда у нас очень мало времени! — она ускорила шаг настолько, что Степан едва успевал теперь поспевать за ней.
— А к чему такая спешка?
— Как это к чему? — Нюра похоже была изрядно удивлена. — Ты меня любишь, я тебя люблю. Так?
— Так.
— На сиртей вы выступаете через пять дней?
— Тоже верно.
— Тогда мы должны обвенчаться как можно скорее, чтобы все как у людей было!
— Погоди. Почему так сразу? После задания никак нельзя?
— Нельзя. Ты мне должен успеть ребенка сделать. А то и двух, — даже в кромешной темноте Степан почувствовал, что она улыбается.
— Все равно не понимаю, — честно признался он.
— Ну что ты не понимаешь, глупый? Закон такой. Перед тем, как идти на войну, парень обязан взять в жены любимую девушку, а она, в свою очередь, должна зачать от него ребенка. И тогда в случае его смерти род не прервется!
Все предельно ясно. Все как по нотам. На первом месте интересы рода. Остальное — вторично. И как ей объяснишь свои собственные переживания?
— Давай так: венчаться я готов хоть сегодня. А вот что касается детей — то здесь я предлагаю подождать немного.
— Подождать? Зачем? Я тебя не возбуждаю? Ты не хочешь меня? — вопросы сыпались один за другим. Девушка говорила тихим шепотом, но в нем слышалось столько горечи и боли, что Степану стало неимоверно ее жаль. Сбивчиво, то и дело путаясь в словах, он начал объяснять ей свою правду, свое видение мира. Нюра плакала, прижималась к нему всем телом. Казалось, она понимала то,