Перемещенный

чувствуя как по голове стекает влага.
Кто-то промыл ему глаза и снова ударил по щеке. Степан покорно открыл их и только теперь осознал, что не слышит завываний ветра. Комната. Нет, не комната. Каменный мешок, посреди которого горит костер. Узкие ответвления коридоров на две стороны. Штольня? Над ним стоит Улуша и протягивает флягу. Степан, оказывается, лежит. Он принял из рук девушки флягу, жадно приложился к горлышку и долго пил, чувствуя, как к нему по крупицам возвращается жизнь. Нашел в себе силы оглядеться вокруг. Да, они несомненно находились в шахте. То, что он изначально принял за камень — не что иное, как соль серовато-бурого оттенка. Соляная шахта. Заброшенная, надо полагать. Половина подпорок сгнила и держится на одном лишь честном слове. Стены, потолок, пол — соль. Все соль. Комната выдолблена в сплошной соляной глыбе неизвестно когда и неизвестно кем.
Он бросил взгляд на ее середину. Там, у костра, вповалку лежали тела его товарищей. Живы ли? Степан вскочил и бросился к ним. Женя, Дима Бавин, Радченко. А где Ряднов? А нет Ряднова. Точнее есть то, что от него осталось. Сиротливо лежит у стенки тело, наполовину обглоданное острыми зубами какой-то твари. Живот распорот, часть кишок вывалилась из него прямиком на пол. Одна нога выше колена отсутствует, другая съедена едва ли не дочиста. Обглоданный костяк с редкими остатками сухожилий. Грудная клетка проломлена ударом чьей-то могучей лапы.
— Кто? — спросил Степан и сам не узнал своего голоса.
— Буревей, — серьезно ответила Улуша и показала в лицах, как все было. Понятные Степану слова, чтобы описать подобное, в ее словаре пока что отсутствовали.
Сиртя показала, как шла их группа перед бурей, а за ними уже крался зверь, терпеливо выжидая, когда же они потеряют бдительность, застигнутые врасплох сумасшедшими порывами ветра. Как они шли цепочкой, связанные веревкой в единое целое, как совершенно выбились из сил, не видели и не слышали ничего вокруг, а зверь в это время уже начинал свою трапезу, заживо пожирая того, кто шел последним. Показала Улуша, как громко кричал Алексей, моля друзей о помощи, а буря уносила его слова туда, где их никто и никогда не мог услышать.
— Этого не может быть! Просто не может быть! — как заведенные твердили его трясущиеся губы, но разум понимал с убийственной и четкой ясностью: все то, о чем поведала ему сейчас эта светловолосая девушка с глазами замученной рыси, есть абсолютная правда. — Прекрати! Хватит! — Степан плакал, как малый ребенок. Плакал громко, навзрыд. Его слезы стекали с подбородка и тотчас же впитывались в алчную до дармовой влаги соль.

Улуша молча застыла, не в силах поверить в то, что видели сейчас ее глаза. Демон плакал. Плакал так, как плачут над человеком, который тебе дороже собственной жизни. Плакала его душа. Ее всегда интересовал вопрос: есть ли у демонов душа, и вот сейчас она убедилась воочию что да, действительно, есть. По крайней мере у этого точно. И хотя Сероглазый не являлся повелителем всех демонов, как она себе совсем недавно навоображала, но это было даже к лучшему. Простой старший демон. С израненной, как и у нее, Улуши, душой. Она обнимала его за вздрагивающие плечи, гладила по волосам, шептала слова утешения и тотчас же находила новые. Статуэтка на ее груди засветилась ярче яркого — это Володарь Животворящий явился и сейчас скорбел вместе с ними.

— Что с остальными? — Степан с трудом заставил себя отвести глаза от груды растерзанной плоти, которая совсем недавно была Алексеем Рядновым.
Улуша улеглась на пол, закрыла глаза и засопела, старательно изображая спящую.
— Спят.
— Спят, — повторила она за ним новое для себя слово, поднялась и извлекла из котомки пучок засушенной травы. Предложила ее Степану, но тот наотрез отказался. Тогда она пожевала его сама, затем смочила водой тряпку, перевернула на спину Женю и принялась протирать ей лицо от пыли, время от времени поплевывая на тряпку зеленой кашицей. Вскоре такая же участь постигла и Дмитрия с Юрием. Никто из них даже не шелохнулся. Лишь Радченко застонал и что-то пробормотал во сне.
— Они знают? — Степан указал на тело Алексея.
— Нет, — Улуша подняла на него глаза и отрицательно помотала головой. — Не смогла говорить.
Чтож, возможно это и к лучшему. Он заставил себя подняться и направился к ближайшей штольне.
— Не ходи! — Улуша тотчас же вскочила со своего места. Голос ее эхом отразился от стен. — Не ходи, Степан!
Ну вот, она впервые назвала его по имени.
— Надо, — отрезал он и ступил во тьму, левой рукой придерживаясь шероховатой стены.
Штольня уходила куда-то вниз причем,