Перстень Иуды

Часовой отдал честь еще до того, как Латышев предъявил мандат. Сотрудников контрразведки угадывали по каким-то неуловимым признакам: может, по новенькой, отутюженной форме, лишенной окопной замызганности, может, по уверенным манерам и пробивной напористости, а может, их всех знали в лицо.
Вестовой в переполненной приемной отказывался без записи допустить подполковника артиллерии к своему начальнику, подполковник, повысив голос, убеждал, что батареям срочно необходимы снаряды… Не обращая ни на кого внимания, Латышев прошел в кабинет. Овсянников сидел за огромным, заваленным бумагами столом и что-то писал. Недовольно оторвавшись от документа, он поднял голову. Важность и надменность тут же стерло с круглого обрюзгшего лица, словно мокрой губкой, вместе с красками жизни: осталась только восковая бледность покойника.
– В-вы ко мне? – с трудом выговорил майор и расстегнул ворот мундира. – Это ошибка…
Латышев вынул из трясущихся рук исписанный листок, извлек из кармана забрызганное кровью шпионское донесение, приложил их друг к другу.
– Какая тут может быть ошибка?!
То ли от вида крови, то ли от всего вместе, Овсянников громко испортил воздух и принялся икать.
– Совпадение… Просто похожи…
– Графологу покажем – разберется, – сказал Латышев. – А сейчас сдайте оружие и съездим в контрразведку для дачи показаний.
На служебном автомобиле Управления тыла он привез Овсянникова в Контору, оставил под надзором дежурного, а сам зашел к начальнику отдела.
Майора Козюкова доклад новичка ошарашил. Он не ожидал, что без связника и свидетелей дело может быть раскрыто. И не думал, что под подозрение попадет штабист столь высокого уровня. Поразмышляв с минуту, он вызвал Самохвалова. Тот выслушал повторный доклад, покачал головой, почесал в затылке. Лицо капитана напряглось и выражало сильное сомнение.
– Это ты что, Юрий Митрофанович, по своей схемке заместителя начальника Управления тыла на заклание притащил? – с опасливым недоверием спросил он. Еще бы: если новичок ошибся и наломал дров, то его рекомендатель получит по первое число!
– Сначала по схеме, а потом проверил, – Латышев показал два листка, исписанные одинаковым почерком. – Это перехваченное донесение, а это его докладная. Можно графологу отдать на экспертизу…
Самохвалов всмотрелся в бумаги, перевел дух и заметно повеселел.
– Мать честная! Ну, ты даешь! Прямо за жабры поймал гада!
Он с облегчением засмеялся.
– Никакой экспертизы не надо, и так все ясно! Сейчас он у меня все выложит!
Самохвалов вопросительно взглянул на Козюкова.
– Разрешите начинать, господин майор?
Тот кивнул.
– Ну, раз все сходится… Начинайте, с Богом. А я доложу Брусницову, надо ведь предписание на арест оформить!
По дороге в дежурку Самохвалов спросил:
– Пойдешь со мной, Юрий Митрофанович, «колоть» твоего крестника по третьей степени? Тебе ж потом его и в расход пускать…
Но Латышев замотал головой.
– Увольте на этот раз, не привык еще. Не созрел…
Михаил глянул испытующе.
– Ну, ладно, зрей. Только побыстрее. Недозрелые нам не нужны. И перезрелые тоже…
Он позвал с собой ротмистра Разгуляева, поручика Клементьева, и они повели Овсянникова в подвал. Еще в коридоре Клементьев рукояткой нагана выбил майору зубы. Допрос третьей степени начался.

– Эта сволочь быстро лопнула, – рассказывал через два часа сияющий Разгуляев. – Обоссался, плакал, в ногах валялся…
– Потому что идеи нет. Идейный и муки, и саму смерть стойко принимает, – со знанием дела пояснил Клементьев. – Иногда думаешь: да что он, железный, что ли? Почему ничего не чувствует? И сам злишься, нервничаешь, а удовлетворения не испытываешь…
– Так с чегго он, ггад, перрреметнулся? – грассируя, спросил хорунжий Лоскутов. – Чегго не хгватало-то? Пррри должности, в почете, все идут, челом бьют, бгарашка в бгумажке приносят, так еще и пррриворрровывать можно, если особо не зарррываться…
– Вот он как раз и зарылся! – сказал Самохвалов, разливая спирт из обычной солдатской фляги.
Все трое допросчиков были возбуждены и находились в приподнятом настроении. Латышев не мог понять, что им больше нравится: сама процедура или полученный результат?
– А история его падения проста, как апельсин, – продолжал Михаил Семенович. – Товарищи подставили ему бабенку – молодую, симпатичную, сладкую, он и размяк. И покатилось: пьянки, гулянки, деньги пачками… Коготок увяз – всей птичке пропасть… Ну, давайте выпьем за верность