Битвы, заговоры, интриги, покушения, дуэли, убийства и ограбления, уголовный и политический сыск… В центре запутанных и «острых» событий – перстень Иуды Искариота, который переходит в веках от одного владельца к другому – от римского легионера, до ростовского налетчика 20-х годов, и до ответственного сотрудника НКВД 30-х.
Авторы: Корецкий Данил Аркадьевич, Куликов Сергей Анатольевич
глазами. Это был Гершам – сын давно умершего кривого Моши.
– Откуда у тебя этот перстень? – зло спросил он, схватив молодого человека за кисть.
– Какое твое дело?! – тот резко вырвался и отпрыгнул в сторону.
– Это святыня моих друзей-иудитов! – с ненавистью сказал Гершам и шагнул вперед, угрожающе выставив мощные, как кузнечные клещи, руки.
– Их выдал римский прислужник, и легионеры вырезали двадцать семь наших братьев! Мы так и не узнали тогда – кто был предателем. А теперь я вижу похищенную святыню у тебя!
Он надвигался на рыжеволосого юношу с видом разъяренного льва.
Яир выдернул из-под одежды кинжал и выставил перед собой узкий обоюдоострый клинок, напоминающий смертоносное жало змеи.
– Не подходи, убью!
Гершам остановился и торжествующе захохотал.
– Римский кинжал – еще одно доказательство! Теперь все ясно! Подлый предатель! Кровь наших друзей на твоих руках!
– Это не так. Я сам был в рабстве!
– Змеиные хитрости не помогут! Тебе придется расплатиться за все!
Но идти на кинжал Гершам не рискнул. Остановился, подбоченился, плюнул себе под ноги, повернулся и ушел.
А Яир поспешил к товарищу и рассказал о том, что произошло.
– Надо уходить, – сказал он. – В Ершалаиме легко затеряться, к тому же там можно, не опасаясь, тратить деньги…
– Пожалуй, – согласился Кфир. – Обустроимся, и я заберу мать к себе.
– Давай, как стемнеет, встретимся у овчарни, – предложил Яир. – На, забери это на всякий случай…
Он передал товарищу перстень, кинжал и свои монеты…
Солнце еще не опустилось за горизонт, когда Кфир подошел к условленному месту. Здесь почти ничего не изменилось. За неровной стеной овчарни блеяли овцы, вытоптанная и выжженная трава пожухла, изгородь потемнела и обветшала. Зато в увесистом дорожном мешке теперь было много продуктов, рассчитанных на долгую дорогу. Именно отсюда очень давно они отправлялись к Желтым Скалам, только тогда Яир пришел первым, а он опоздал. Дневная прогулка затянулась на десять лет. Во что выльется их нынешний поход?
Как всегда, быстро упала темнота, зажглись звезды – куда более яркие, чем в Риме. Яира почему-то не было. Кфир испытывал странное беспокойство. Ему казалось, что сегодняшняя ночь исполнена особого, угрожающего смысла: на пустых обычно улицах кипит неведомая, не сулящая ничего хорошего жизнь, угадываются зловещие бесплотные тени. Он надел на палец перстень и зажал в кулаке кинжал. Это его успокоило. Но где же Яир?
Внезапно вдалеке раздался то ли резкий крик ночной птицы, то ли предсмертный визг приносимого в жертву барана. Послышался какой-то шум, крики, и почти сразу в непроглядной темноте взметнулось пламя. А через несколько минут невдалеке разгорелся еще один огромный костер…
Крадучись вдоль покосившихся, вросших в землю домишек, Кфир направился в сторону пожарищ. Он знал, что там увидит, но старательно прогонял это знание, делая вид, что оно находится вне его мозга и только робко скребется снаружи… И промелькнувшие мимо черные тени в наброшенных капюшонах он тоже постарался не заметить. Мало ли что может привидеться в душной иудейской ночи…
Глинобитная лачуга уже обуглилась, пламя догорало, в желтовато-красных сполохах белело изрубленное обнаженное тело Яира, прибитое вниз головой гвоздями к стволу толстенного платана. Именно это знал сын водовоза, когда возвращался к дому друга. Но ему еще предстояло убедиться в справедливости второй части своего знания…
На негнущихся ногах Кфир двинулся к собственному дому, когда-то добротно выстроенному водовозом Рафаилом. Внутри было много мебели, поэтому огонь еще не утолил свой голод и языки пламени с силой рвались из окон каменной коробки и из-под черепицы. Матери во дворе не было. На его вопрос соседи – Гевор и Броха лишь развели руками и указали на пожарище. Но больше добиться от них ничего не удалось.
На другой день, выполнив скорбные похоронные процедуры, Кфир навсегда покинул Гноц и отправился в Ершалаим.
Налетающий резкими порывами ветер бросал в лицо мелкий песок. Люсьен Годе отворачивался, щурился, тер глаза – все напрасно: резь не проходила, по щекам то и дело катились непроизвольные слезы.
Мимо на выносливых и злых дромадерах проскакали
