Перстень Иуды

недооцениваешь. Сейчас будет тебе тысяча. Или я игроков не знаю!
– А при чем здесь игра?
– А при том, душа моя, что дядюшка твой лишь год-два, как стариком стал. А до этого…
– А что «до этого»?
– А до этого он азарту поклонялся! Графа Опалова во всех игорных домах знали. Играл он крупно, почти всегда куш забирал. И не только в картах, он и в любви удачу знал!
– В его-то годы?
– Представь себе! Это он сейчас скис. А еще совсем недавно его победам многие завидовали! Удивлялись, откуда у старика силы на все берутся да что дамы в нем находят. В Петербурге, говорю тебе, его знали все, уважали, хотя и не любили. Только ему это все равно было…
Помолчав, Хомутов уверенно повторил:
– Даст, даст граф тысячу, коль скоро ему этот перстень так дорог. Азарт заставит. Только бы поздно не было…
Именно в этот момент дверь без стука отворилась, и на пороге показался Василий Васильевич. Поддерживаемый Петром, он сделал несколько шагов, бросил на туалетный столик перехваченные бечевкой купюры и, не глядя на молодых людей, сказал:
– Вот деньги. Карета ждет. Без перстня не возвращайтесь!
И, тяжело волоча ноги, вышел.
Хомутов пустился в пляс.
– Ну, что я тебе сказал, Павел?! Теперь помчались: уже почти двенадцать!
Дорога заняла около сорока минут. Подъехав к трехэтажному каменному дому с фонарями по обе стороны парадного входа, они выскочили из кареты и бросились к тяжелой резной двери, хорошо известной всем петербуржцам. Старинный особняк хранил много ценных произведений искусств, старинного оружия и других диковинных вещей, видеть которые доводилось лишь избранным. Говорили, что даже государь бывал здесь пару раз…
Хомутов стал стучать в дверь тяжелым набалдашником трости. Удары гулко отдавались в пустом пространстве слабо освещенной улицы. Но внутри дома было тихо. Никто не отзывался. Виктор продолжал тарабанить так, что на дубовых досках появились вмятины от набалдашника. Павел, не помня себя, тоже начал лупить в дверь обоими кулаками, а потом и ногами. Наконец послышался треск отпираемого замка, и дверь медленно отворилась. В проеме вырос крепкий швейцар с заспанным лицом, на котором отчетливо читалось недовольство.
– Чего угодно господам?
– Нам необходимо видеть князя! – звенящим от волнения голосом почти прокричал Бояров.
– Помилуйте, господа! Уж полночь миновала. Их сиятельство отошли ко сну. Принять никак не могут…
– Немедленно доложить! – Это уже был Хомутов. – Князь нас ждет. Доложи, что пришел господин Бояров по поводу перстня. Князь нас непременно примет.
– Не можно! Спят, говорю.
Виктор вынул из кармана десятирублевую ассигнацию и сунул в руку швейцара.
– Ты только пусти нас и сделай так, чтоб князю доложили.
Швейцар был явно в растерянности.
– Право, уж и не знаю, что делать. Ладно, если так срочно, войдите. Только извольте здесь подождать. Я скажу дворецкому доложат.
Швейцар пошептался с кем-то из слуг, и тот направился в глубину дома. Друзья остались в огромной темной прихожей, освещаемой лишь одним, поспешно зажженным канделябром из четырех свечей. В тусклых бликах было видно, что стены увешаны картинами, будто галерея изобразительного искусства. Они нетерпеливо переминались с ноги на ногу, словно кони, только что проделавшие долгий путь. Ждать пришлось с четверть часа. Наконец из покоев появился какой-то худощавый, чрезвычайно важного вида человек, очевидно, дворецкий. Давешний слуга освещал ему дорогу. Не доходя нескольких саженей, дворецкий остановился и спросил:
– Кто из вас будет господином Бояровым?
– Это я, – шагнул вперед Павел.
– Их сиятельство велели передать, что сегодня вас принять уже не могут. Поздно. Они ко сну отошли. Сказано, чтоб вы зашли завтра, после одиннадцати часов.
Не дожидаясь реакции поздних визитеров, дворецкий повернулся и, не торопясь, отправился восвояси.
Все возражения приятелей не возымели никакой реакции. Швейцар расставил руки и, делая жесты, которыми крестьянки обычно выгоняют кур из огорода, стал теснить молодых людей к двери:
– Идите, идите, господа. Сказано утром – значит, утром. Не вводите меня в грех…
Через минуту они оказались на пустой улице. Какое-то время им понадобилось, чтобы прийти в себя. Наконец, Хомутов сказал:
– Я бы не советовал тебе возвращаться сегодня к дядюшке. Если желаешь, переночуем у меня. Только предупреждаю: у меня не так комфортно, как в графском доме.
– Да мне все равно, – понуро ответил Павел.
– Не раскисай. Вообще-то, князь слывет человеком слова и чести. Утро вечера мудренее. Завтра все станет на свои места.
Квартира