Перстень Иуды

– сидеть, взирать и писать. Придя домой, он вновь и вновь перебирал в мыслях подробности некоторых моментов, и это пробуждало в нем страсть куда как большую, чем, скажем, интимная близость с женой.
Особо запомнился допрос молодой мещанки, подозреваемой в убийстве мужа. Та никак не хотела сознаваться, и Окошкин с полицейским урядником вволю «порезвились» над упрямой молодухой. Следователь бил ее по щекам, так что голова раскачивалась из стороны в сторону, как у китайского болванчика, таскал за волосы, выкручивал уши, душил… Потом дознаватели повалили ее ничком на пол и стали хлестать ремнями. Юбка задралась, обнажив голые ноги и ягодицы, на белой коже проступали красные полосы, несчастная рыдала и выла в голос, а потом, не выдержав, стала рассказывать, как именно она расправилась с опостылевшим супругом…
Но ремни продолжали хлестко впиваться в сдобное тело, и признательные показания прерывались визгом, криками боли и всхлипываниями. Георгий практически не мог вести протокол: он вскакивал со стула, подбегал к допрашивающим, чтобы лучше видеть ход дознания, и даже неожиданно для себя потрогал один из набухших кровью рубцов. Как только ладонь коснулась обнаженного женского зада, его пронзила острая волна оргазма, и в штаны выплеснулась тугая струя семени. Клокотавшие эмоции вырвались в гортанном вскрике страстного вожделения. Георгий испуганно огляделся, но раскрасневшиеся следователь и урядник сами находились в состоянии экстаза… В конце концов Окошкин с трудом прекратил допрос, и плачущую, пахнущую потом и страхом женщину увели в камеру, но все трое еще долго не могли успокоиться.
В эту ночь Георгий заставил жену лечь на пол в позе допрашиваемой и принялся хлестать ее ремнем, что способствовало резкому улучшению потенции и повышению качества супружеских отношений. Но утром жена убежала к отцу, и Рутке пришлось не один день убеждать ее вернуться домой.
Георгий понимал, что страсти, которые его обуревают, постыдны и, более того, преступны, но ничего не мог с собой поделать. Обычная близость с женой не приносила удовлетворения, вызывала лишь раздражение и желание причинить супруге физическую боль. Почему-то Рутке считал, что завладей он перстнем, и все придет в норму, в том числе и интимная жизнь.
Украсть перстень Иуды ему удалось крайне просто, наверное, потому, что все было заранее тщательно продумано, взвешено и просчитано. Старый сторож спокойно открыл комнату, где на стеллажах хранились вещественные доказательства, и спокойно уселся на табурет возле своего обшарпанного столика. Георгий же, как и велел Окошкин, быстро взял заляпанную кровью свернутую рубаху, которую предстояло опознать другу убитого, а затем ловко подковырнул ногтем клапан опечатанного конверта из толстой коричневой бумаги. Заветный перстень оказался у него в ладони, а его место заняло дешевое серебряное колечко с бирюзой, которое он предусмотрительно купил на ярмарке еще прошлой весной.
Вот и все! Дело было сделано. Он получил то, о чем мечтал последние годы…
В тот же день Георгий Рутке подал прошение об отставке. Начальство очень сокрушалось, но вынуждено было уволить обладателя удивительно красивого почерка и исключительно скромного, добропорядочного человека, Георгия Карловича Рутке. Уже через пару недель отставник с больной женой и ребенком, продав оставшуюся от отца квартиру, перебрался в маленький, тихий уездный городок Волосов, что в трехстах верстах от Петербурга.
Здесь Георгий Карлович приобрел покосившийся деревянный домишко на окраине и стал потихоньку обживаться. Вскоре жена скоропостижно скончалась. По Волосову поползли слухи, что лицо и шея покойницы были в синяках, но мало ли что болтают досужие сплетники! Полиция, зная, что вдовец служил по следственной части, никакого дознания проводить не стала. А Рутке за вполне скромную сумму определил маленького Романа на проживание в многодетную крестьянскую семью, а сам зажил тихо, мирно, незаметно. Вскоре он устроился в женскую гимназию учителем чистописания. Заработок был невелик, но вместе с оставшимися накоплениями его вполне хватало не слишком требовательному человеку на сносное существование.
Георгий Карлович особо по скончавшейся супруге не скорбел, за сыном не скучал. Днем он обучал девочек чистописанию, вернувшись домой, возился в саду, а вечером…
А вот вечером для скромного каллиграфа начиналась самая неприятная пора. Его опять одолевали видения беспомощного женского тела, которым он, Рутке, мог совершенно спокойно распоряжаться по своему усмотрению. А усмотреть он мог, ох, как много! Лишь на рассвете Георгий забывался