Первая могила справа

Нет, правда, хватит. Я не шучу.
И как раз в тот момент, когда представляла, как, состроив недовольную гримасу, повторю речь о том, насколько же все-таки была права, на торжественной церемонии награждения Самых Умных и Предусмотрительных, я краем глаза уловила какое-то движение. Что-то мелькнуло в воздухе — вероятно, кулак, — и моя челюсть едва не треснула от боли. «Ни фига себе!» — пронеслось в моей голове, и сквозь стекло в крыше я грохнулась вниз.

Впервые я увидела его в тот день, когда появилась на свет. Полы его плаща с капюшоном величественно развевались, точно тень листвы, которую волнует легкий ветерок. Наклонившись, он смотрел на меня, пока доктор перерезал пуповину. Я знала, что он смотрит на меня, хотя и не видела его лица. Он прикоснулся ко мне, когда акушерки меня вытирали, но я не видела его пальцев. Грудным хриплым голосом он нежно прошептал мое имя, хотя я не расслышала ни слова. Вероятно, потому, что, выселенная из материнской утробы, орала во все горло.
С того дня я встречала его лишь в очень редких случаях, и все они были смертельно опасны. Теперь понятно, почему я увидела его сейчас. Моя жизнь висела на волоске.
Когда я летела с крыши, а навстречу мне со скоростью света несся бетонный пол, он был там и смотрел на меня снизу, хотя я не видела его лица. Я попыталась замереть в воздухе, замедлить падение, зависнуть над полом и рассмотреть его. Но неумолимая сила притяжения заставляла меня продолжать спуск. И тут из темных и пугающих (нездоровых, как сказали бы некоторые) глубин моей души всплыло воспоминание. Я вспомнила, что он прошептал мне в тот день, когда я родилась. Мозг тут же отверг услышанное, потому что имя, которое он произнес, не было моим. Он назвал меня «Датч». В тот самый день, когда я родилась. Откуда он знал?
Вспоминая свой первый день на земле, я забыла, что вот-вот разобьюсь насмерть. Чертов синдром нарушения внимания. Впрочем, падение довольно быстро мне об этом напомнило. Я со всей дури ударилась о пол, так что воздух вышибло из легких. А он по-прежнему смотрел на меня снизу. Значит, я еще не долетела до земли. Я ударилась обо что-то другое, что-то металлическое, перевернулась и рухнула на стальной решетчатый настил.
Мучительная боль вспыхнула в средостении и волнами ядерного взрыва прокатилась по телу, такая жестокая, такая пугающе сильная, что у меня перехватило дыхание и потемнело в глазах; потом я почувствовала, как тело обмякло и я провалилась сквозь решетку. Но прежде чем над моей головой сгустился мрак, я снова увидела его: он наклонился и рассматривал меня.
Я всмотрелась в него из последних сил, стараясь подавить невыносимую боль, от которой из глаз брызнули слезы и затуманили взгляд. Но не успела его разглядеть: мое время истекло, и все окутала чернота. Нечеловеческий рев, полный ярости и боли, отразился эхом от стен пустого склада, сотряс железный остов здания и камертоном зазвенел в моих ушах. Хотя я и не расслышала его голоса.

Не успела я потерять сознание, как тут же очнулась — по крайней мере, мне так показалось. Однако чувствовала себя не так, как прежде. По крайней мере, я дышала и могла связно мыслить. Как ни странно, старая пословица не соврала. Убивает не падение, а внезапная остановка.
Я попыталась открыть глаза, но ничего не получилось. Либо я еще толком не очнулась, либо Гаррет раздобыл тюбик суперклея и рассчитался со мной за сальсу на сиденье. Дожидаясь, пока до моих век дойдет, что вообще-то от них требуется разлепиться, я слышала, как Своупс бормочет в рацию что-то о пульсе, который прощупывается. О таком всегда приятно узнать. Он держал пальцы у меня на шее.
— Я здесь, — напряженно выпалил в рацию дядя Боб. Потом до меня донесся звук шагов по металлическим ступеням и сирены вдалеке.
Гаррет, должно быть, почувствовал, что я очнулась.
— Коллега, мне кажется, мы ее теряем, — сообщил он дяде Бобу, который с трудом шагал к нам по решетке. — Придется делать искусственное дыхание, другого выхода у нас нет.
— Только попробуй, — ответила я, все еще не в силах открыть глаза.
Гаррет усмехнулся.
— Черт тебя дери, Чарли, — прохрипел дядя Боб, и в его голосе слышалась скорее тревога, чем злость. Наверно, резиновый браслет на запястье