Первое дело Аполлинарии Авиловой

Мне навстречу быстрым шагом шли Полина и штабс-капитан.
— Настя, ты, наверное, совсем замерзла? — спросила меня Полина. — Пойдем скорее, Николай Львович возьмет извозчика. — И, обращаясь к г-ну Сомову, продолжила свой разговор с ним: — Помнишь сбежавшую Любу? Она сейчас в цирке, я говорила с ней.
Мы обогнали учителей, сели на извозчика и через пятнадцать минут были уже дома. Вот так я погуляла.
Заканчиваю писать, Иванушка, пора за экзерсисы.
Отвечай мне.
Твоя сестра Настя.

Мария Игнатьевна Рамзина — графу Кобринскому, Петербург.

Обращаюсь к тебе, граф, в полной растерянности!
Намедни была у меня Полина. Навестила старую.
Стала я ее расспрашивать: как живет да что с книгой? Как дело продвигается? А она мне:
— Никак не движется. Не будут книгу в свет выпускать. Говорят, что неполные бумаги.
Я удивилась:
— Как так неполные? Потерялись что ли?
Полина объяснила: без личного дневника Авилова ты не хочешь книжку печатать. А она его не дает. Стала я ее увещевать, мол, там у вас в Петербурге не дураки сидят. Понимают люди, что можно печатать, а что и скрыть надобно. Выпишут из дневника нужную им географию, а ее в покое оставят.
Но она ни в какую! Говорит, что в дневнике его личные письма к ней. И то, что он описывает — не для чужого глаза. И еще: муж ее покойный приказал ей этот дневник беречь, так как в нем вся его любовь к ней записана.
Вот я и думаю: зачем эти записки вашему географическому обществу? Пусть их!
Полина мне не чужая, и я очень хочу помочь ей. Прошу тебя, граф, не отбирай у нее этот дневник, издай книжку как есть. Видел бы ты, как она мучается, даже любопытно мне стало, какая такая любовь скрыта в этих страницах. Да и не мудрено, покойник-то на тридцать лет старше нашей Полинушки.
Но она-то как любит, даже удивительно! И то, что про нее злые языки болтают, да завистницы со сплетницами, враки все! Я ведь вижу. Вот и обращаюсь к тебе с просьбой. И не Полина попросила меня словечко за нее замолвить, а я сама прошу: сделай так, чтобы книга вышла, иначе впустую пропадут деяния и плоды трудов Владимира Гавриловича. А он достойным человеком был, не чета нынешним!
На этом заканчиваю. Как запечатаю, Прошка отнесет на почту, и сразу к тебе пошлют. Ты уж ответь мне, не забудь.
Остаюсь вечной твоей должницей,
М. И. Рамзина

Лазарь Петрович Рамзин — Илье Семеновичу Окулову, Санкт-Петербург.

Здравствуй, Илья!
Прости, что, как обычно, обращаюсь к тебе только по надобности, но дело не терпит отлагательства. Ты в своих «Петербургских ведомостях» наслышан обо всем и обо всех. Прошу тебя, не в службу, а в дружбу, расскажи мне о графе Викентии Григорьевиче Кобринском. Меня интересуют последние годы, и особенно, был ли он связан с попечителем нашего N-ского института, Григорием Сергеевичем Ефимановым?
И еще одна просьба: планирует ли Императорское географическое общество выпустить в свет книгу географа и путешественника, а также моего покойного друга, Владимира Гавриловича Авилова?
Напиши мне, не откладывая, это очень важно.
Буду тебе весьма благодарен.
Твой всегда,
Лазарь Рамзин.

Кораблекрушение — Помощь туземцев — Прекрасная Тоа — Подорожник — Гнев жреца — Поиски «инли» — Мать-Богиня — Чудесные семена — Побег — Спасение — Русский консул — Происшествие на корабле.
(а-ля Луи Буссенар)

Из дневника Владимира Гавриловича Авилова.
Судно «Святая Елизавета», 7 марта 1885 года.

Не знаю, девочка моя, дойдут ли до тебя эти строки, но буду писать, потому что, пока я жив, остается надежда увидеть тебя, вдохнуть аромат твоих волос и вновь удивиться своему счастью! Когда я пишу, то представляю тебя рядом: ты со мною, в тесной каюте или в тростниковой хижине, в которой я провел последние месяцы. Хотя я и не считаю убогую туземную лачужку подходящим местом для такой царственной дамы.
Я возвращаюсь из Кейптауна, где провел около трех недель в ожидании этого корабля. Судно «Святая Елизавета» идет с грузом вина и табака в Киль. Оттуда я надеюсь добраться до России. Пока же я выхожу из каюты лишь для того, чтобы немного подышать свежим морским воздухом, а все остальное время посвящаю составлению