Первое дело Аполлинарии Авиловой

его без спроса у меня не было никакого права. Я и так слишком много раз брала ее вещи без спроса, и ничего хорошего из этого не выходило.
— Но я не знаю, где дневник, — пролепетала я и покраснела. — Полина прячет его и запирает на ключ.
Иван Карлович испытывающе посмотрел на меня:
— Если вы, Анастасия, не знаете, где находится дневник, то откуда вам известно, что г-жа Авилова запирает его на ключ? Обманывать нехорошо, милая барышня.
— Я… Я не обманываю, я действительно не знаю, где дневник.
— Видит Бог, я не хотел этого! — Учитель ботаники возвел очи горе. — Если ты, дрянная девчонка, не покажешь сейчас же, где дневник, прикончу на месте! Поняла?
И тут я увидела его руки — большие, с ногтями лопаткой. И вспомнила, что эти руки зажимали мне рот, когда я склонилась над убитым попечителем. В комнате запахло гнилой клубникой, к горлу подступила тошнота. Только я открыла рот, намереваясь позвать на помощь, хотя на какую помощь я могла надеяться? Стены толстые, на окнах — зимние рамы, и Иван Карлович угрожающе произнес:
— Только открой рот, не жить тебе! Веди, показывай, где дневник. Отдашь — оставлю в живых. Не покажешь — пеняй на себя! — и потащил меня вверх по лестнице, в спальню Полины.
Он устроил там самый настоящий погром — выпотрошил все ящики, бросил на пол французские романы, даже не постеснялся копаться в ящиках с бельем, но его усилия пропали втуне.
— Дневник у стряпчего в кабинете! — заорал он и схватив меня, кинулся в сторону комнаты Лазаря Петровича. Но мой опекун всегда запирает кабинет на ключ, так как у него хранятся ценные бумаги и материалы по судебным делам.
Дверь не поддавалась. Преступник пытался открыть и ножом, и каминной кочергой, используя ее вместо лома, но ничего не выходило. Тогда он, оглянувшись по сторонам, схватил диванную подушку, прислонил ее к замку, достал из-под форменного сюртука пистолет и выстрелил. Потом нажал плечом на дверь, она внезапно распахнулась, и он, махнув мне рукой, в которой держал пистолет, крикнул: «Заходи и показывай!»
— Я ничего не знаю, я здесь ни бываю, Лазарь Петрович не разрешает заходить. Отпустите меня, — взмолилась я, — я никому не расскажу!
— Нет уж, сиди тут, — и принялся рыться в папках моего опекуна, не упуская меня из виду. Я только молилась, чтобы кто-нибудь пришел и спас меня.
Иван Карлович устроил в кабинете опекуна еще больший хаос, нежели у Полины, но его хлопоты не увенчались успехом.
— Сейчас ты наденешь пальто, и мы пойдем в дом Авиловых. Только пикни у меня.
Покорно одевшись, я открыла дверь и вышла на улицу. Огромные пальцы негодяя держали меня за предплечье, а в бок упирался пистолет.
— Идем тихо, спокойно, улыбаемся, — процедил он, не разжимая рта, и подозвал извозчика, проезжавшего мимо. — Гони на Башенную, восемь!
— У меня нет ключей, — пролепетала я, когда мы вылезли из пролетки. — Надо постучать, и горничная откроет.
— Зато у меня есть, — преступник показал мне связку запасных ключей из кабинета Лазаря Петровича. — И никакой горничной в доме нет — она сидела в извозчичьей коляске, когда твоя обожаемая Полина заходила за отцом. У меня все под присмотром!
Он открыл дверь и быстро оглянулся по сторонам. На мою беду, улица была пустынной, а мне угрожал пистолет. Втолкнув меня в дом, Иван Карлович нашел спальню Полины и, заставив меня сесть на стул, принялся обматывать меня веревкой, которую он вытащил из кармана.
— Вот так-то лучше, — удовлетворенно заметил он, привязав мне руки и ноги так, что я не могла пошевелиться. — Ну что ж, как говорится в вашей русской пословице: «Бог троицу любит», посмотрим, что отыщется здесь.
И сразу ему в руки попала палехская шкатулка. Открыв ее и увидав бусины, негодяй вдохнул запах, исходящий от них, зажмурился от удовольствия и проговорил:
— Ну вот, хоть какая-то польза. Семена здесь, значит, и дневник найдется.
— Не найдется, — вдруг буркнула я, сама не желая этого.
— Это почему же? — спросил он, не оборачиваясь и продолжая выдвигать и опустошать ящички Полининого секретера. Содержимое гардероба уже валялось на полу.
— Потому что я сама сегодня видела его у Полины в руках. Она собиралась положить дневник в гроб графа Кобринского.
— Ах ты, маленькая сучка! — закричал ботаник, и с размаху влепил мне пощечину так, что я чуть не упала вместе со стулом. — Почему ты раньше не сказала?
Я молчала, оглушенная болью.
— Ты врешь, я знаю, ты все выдумала, — он схватил меня за плечи и затряс, — что за глупая выдумка? Зачем вдове отдавать дневник, да еще класть его в гроб? Она же так дорожит им!
— Полину мучают угрызения совести. Она сказала, что графа убили из-за того, что она