Первый поцелуй

цель вашей жизни – собрать как можно больше джентльменов в вашей гостиной?
Его покровительственный тон был почти оскорбительным, и Тилли была почти близка к тому, чтобы выгнать его. Только дружба Питера с Гарри, и тот факт, что он поступал так, думая, что Гарри хотел от него именно этого, удержали ее от немедленного вызова дворецкого.
– Моя цель, – с нажимом произнесла Тилли, – состоит в том, чтобы найти себе мужа. Не поймать кого–то в силки, не заманить в капкан, не тянуть к алтарю насильно, а найти кого–то, желательно, того единственного, с кем я могла бы разделить длинную и счастливую жизнь. Будучи девушкой практичной, я посчитала весьма разумным собрать как можно больше подходящих джентльменов, чтобы мое решение было основано на знакомстве с широким кругом поклонников, а не на том, в чем обвиняют многих молодых женщин и называют полетом воображения.
Тилли откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди, твердо смотря в его сторону.
– У вас есть еще какие–нибудь вопросы?
Мгновение он смотрел на нее ничего не выражающим взглядом, затем спросил:
– Вы хотите, чтобы я пошел и притащил их всех обратно?
– Нет! Ох, – добавила она, увидев его хитрую улыбку, – вы меня дразните.
– Совсем чуть–чуть, – возразил Питер.
Если бы он был Гарри, то Тилли бросила бы в него подушкой. Если бы он был Гарри, то она бы рассмеялась. Но, если бы он был Гарри, то ее глаза не задержались бы на его губах, когда он улыбнулся, и она не почувствовала бы, как странно закипает ее кровь, и покалывает ее кожа.
Но самое главное, если бы он был Гарри, она не ощутила бы этого ужасного разочарования, поскольку Питер Томпсон не был ее старшим братом, и меньше всего на свете Тилли хотелось, чтобы Питер себя им считал.
Но, очевидно, именно так он себя и ощущал. Он обещал Гарри заботиться о ней, и теперь она для Питера не что иное, как обязательство. Нравится ли она ему? Находит ли он ее хоть сколько–нибудь интересной или занятной? Или он терпит ее компанию только потому, что она сестра Гарри?
Узнать невозможно, – она никогда не сможет задать ему такого вопроса. И потому ей действительно хотелось, чтобы Питер ушел, но это было бы трусостью с ее стороны, а Тилли не хотела быть трусихой. Именно в этом состоял ее долг перед Гарри, вдруг поняла она. Прожить свою жизнь, храбро идя к намеченной цели, так, как поступил Гарри в конце своей жизни.
Ее столкновение с Питером Томпсоном казалось довольно бледным сравнением с храбрыми поступками Гарри как солдата. Но поскольку никто не собирался посылать ее сражаться за свою страну, то значит, если она хотела быть похожей на Гарри, ей следовало научиться преодолевать свои страхи.
– На сей раз вы прощены, – произнесла Тилли, сложив руки на коленях.
– А я просил прощения? – растягивая слова, произнес Питер, вновь околдовывая ее своей медленной, ленивой улыбкой.
– Нет, но должны бы. – Сладко… слишком сладко улыбнулась в ответ Тили. – Меня учили быть снисходительной, поэтому полагаю, что я могу даровать вам свое прощение, хотя вы его и не заслужили.
– А также свое одобрение?
– Конечно. Иначе я была бы слишком неучтивой.
Питер рассмеялся, и этот глубокий теплый звук захватил Тилли врасплох, заставив, в свою очередь, улыбнуться и ее.
– Прекрасно, – сказал Питер. – Вы победили. Абсолютно, явно, вне всяких сомнений…
– Вне всяких сомнений? – довольно пробормотала Тилли.
– Вне всяких сомнений, – подтвердил Питер – Вы победили. Я прошу у вас прощения.
Она вздохнула.
– Никогда еще победа не была столь сладкой.
– К тому же этого не должно было случиться, – выгнув брови, сказал Питер. – Уверяю вас, что меня нелегко заставить просить прощения.
– Даже в таком хорошем настроении? – усомнилась девушка.
– Особенно в таком хорошем настроении.
Тилли улыбалась, пытаясь придумать нечто ужасно остроумное для ответа, когда в комнату вошел дворецкий с чаем, подавать который она не просила. Тилли подумала, что насчет чая, должно быть, распорядилась ее мать. Это означало, что графиня скоро вернется обратно и, следовательно, ее время наедине с Питером приближалось к концу.
Ей бы следовало обратить внимание на чувство острого разочарования, сдавившего ей грудь. Или прислушаться к трепету в ее животе, усиливавшемуся всякий раз, когда она смотрела на Питера. Тогда бы она не была столь удивлена, когда при вручении Питеру чашки с чаем, их пальцы соприкоснулись, и встретились их взгляды.
И она вдруг почувствовала, что падает.
Падает… падает… падает. Теплый порыв воздуха подхватил Тилли, остановив ее дыхание, ее пульс, даже ее сердце. И когда это прошло – если это действительно прошло, а не просто слегка утихло –