Первый визит Сатаны

планету испоганила, дышать нечем?
— Это временно, временно, — засуетился Витя, как бы отрицая очевидную собственную вину. — Вы поймите — это все еще стадия экспериментов. Разум на грани созревания. Ему надо дать срок, чтобы окрепнуть. Человечество на этой земле все еще как младенец в утробе матушки. Но когда оно разовьется и разовьет науку, ему удержу не будет.
— И все же насчет Клары. Мне не совсем понятно. Она тебя обихаживала, грязненького мыла, в одной постельке с тобой спала, еду тебе готовила, а ты на ней опыт. Как-то это даже не совсем по-научному получается. Ты не маньяк, Витенька? Если маньяк, давай полечим у хорошего доктора. Он тебе головку постепенно успокоит.
На самом деле Елизар Суренович прекрасно понимал, что фармацевт Витя самая нормальная человеческая особь. Как раз маньяки были те, которые полагали, что можно рыбку выудить, ног не замочив. Витя нахмурил бровки.
— Хорошо, пусть не на Кларке, есаи она вам так почему-то дорога. Тогда на ком? Без проверки сомнительно.
Условились все же на том, что Витя к субботе передаст Благовестову снадобье пока без всяких испытаний. Елизар Суренович знал, что Витя не промахнется. Разговор про Клару был, конечно, куражный, дурашливый. Фармацевт Витя промахнуться не мог потому, что жить дальше собирался, и еще потому, что был гениален.
В воскресенье вечерним рейсом Елизар Суренович вылетел в Ашхабад. Он направлялся в гости к соратнику и потому был в превосходном настроении. Трудность предстоящей акции не томила его душу. В самолете, подремывая и попивая коньячок, он размышлял о том, как удивительно сложилась его судьба. Плохое ли, хорошее творил он на этом свете, казнил ли, миловал — его назначение было таково, чтобы явить миру образ всесилия. В мелкости своей человеку, дабы не уподобиться вовсе козявке, надобен свет. Вот и насылаются миру изредка люди, которые не ведают сомнений, не испытывают угрызений совести, не подвержены нелепым страстишкам — пастухи человечьих отар. Без их строгого присмотра куда бы устремились людские стада? Скорее всего, и доныне копошились бы в гнусных, ледяных пещерах, в подземных жилищах. И только под водительством духовных пастырей, указующих путь, человечество все же со ступеньки на ступеньку, потихоньку подымается повыше от самого себя прежнего. Иные называют это прогрессом, иные, как Витя, наукой, а на самом деле все проще и сложнее — неведомее! — пастухи, подобные ему и, скажем, Кузултым-аге, озаренные великой целью и смыслом, невидимыми, но хлесткими бичами отгоняют стада человечьи от края пещер, указуют направление, оберегают от верной и скорой погибели.
С собой он взял двух вооруженных людей — Мишу и Гришу. Это были его личные телохранители. Он их выделил изо всей своей многочисленной челяди. Оба служили у него недавно, года три, и были вполне интеллигентными людьми. Но как бы и не окончательно наделенными человеческим сознанием. Обоим было лет около тридцати. Забавно, но и фамилии у них были одинаковые — Губины. Мише Губину в четырнадцать лет крепко не повезло: на темной свердловской улочке его отловили хулиганы, когда он прогуливал собачку вдвоем с любимой одноклассницей. Одноклассницу прямо при нем гнусно изнасиловали, а ему, повалив и скрутив руки, ноги, с хохотом напрудили в морду. Миша не простил злодеям надругательства. Обладая от природы неукротимой, холодной и спокойной волей, он к двадцати годам овладел восточными единоборствами на таком уровне, что, учась в Свердловском университете, немало поколесил по странам Европы и Азии, с успехом выступая даже на профессиональных рингах. В ту пору его единственным жизненным правилом было без устали и расчетливо увечить каждого, кто вызывал у него хоть смутное подозрение. Подозрение вызывали у него многие. Ему иногда мнилось, что в ту роковую полночь некое жуткое стоголовое чудище использовало его как парашу. Впоследствии это обременительное чувство в нем поутихло, подтаяло. Мир грязноват, но рано или поздно над просмоленными полями все равно вытягиваются зеленые побеги. После университета Миша Губин сразу попал в аспирантуру, но ей не дождался конца. Злокачественная, изначальная скука сердца помешала ему сделать научную карьеру. Чем дальше он размышлял о себе, тем тверже убеждался в том, что родился зря. Любил он только взрывную тишину спортивных залов и те минуты, когда лютые глаза врага предвещали бескомпромиссную схватку. Когда Благовестов через одного из своих людей предложил ему непыльную работенку и при этом навсегда обеспеченную жизнь, Миша Губин согласился без колебаний. Он не хотел ничего, но деньги были ему необходимы, чтобы есть, пить и одеваться. Потребности у него были невелики. Если он не тренировался или не нес свои прямые