Присяга и долг обязали его служить своему королевству там, где понятие честь практически ничего не значит, а воинская доблесть почти не нужна. Быть хитрее, изворотливее, коварнее врагов королевства – вот что от него требуется. Уподобиться сторожевому псу при королевском доме Несвижа.
Авторы: Калбазов Константин Георгиевич
ворота, к которым наемники не подпускают памфийцев, и задавить противника массой. Тут уж потери будут явно меньшими, чем при штурме стен.
Однако Георг не торопится отдавать приказ на начало штурма. Вместо этого он выбрасывает белый флаг, призывая к переговорам, хотя до наступления темноты остается едва ли полчаса. Призыв не остается незамеченным. Сэр Айвен приближается к башне, сопровождаемый солдатом, на копье которого болтается кусок светлосерой ткани (может, она когдато была белой, кто знает).
– Сэр, я попрежнему предлагаю вам и вашим людям выйти из города на тех же условиях. Учитывая то, что ворота полностью контролируются моими людьми, это щедрое предложение. И не надо прикрываться моей матушкой, не плодите грешные души, переполненные жаждой мщения. Ваше решение.
– Мне нужно подумать.
– У вас было достаточно времени на это. Ваше решение – здесь и сейчас.
– Хорошо. Я согласен.
– Отлично. Прикажите вашим людям собирать все свои пожитки и выходить на замковую площадь. Через пять минут первые должны быть уже там, через десять – все.
– Но у нас раненые.
– Я предлагал обойтись без этого, вы отказались. Вопрос закрыт. Вы теряете время, а отсчет уже пошел.
– Мы еще сочтемся, барон Авене.
– Всегда к вашим услугам, сэр Айвен барон Грос.
Памфийцы почти уложились в отведенное время. Георг не стал заострять на этом внимание, главное, что первые солдаты уже начали выходить на площадь, а значит, о том, чтобы продолжить сопротивление, не может быть и речи. Когда последний солдат покинул пределы замка, бывший гарнизон города двинулся к воротам, сопровождаемый ополченческими отрядами. У ворот к ним присоединились плененные ранее, и наконец последний памфийский солдат был препровожден за стены города, который уже вовсю готовился к предстоящей осаде под руководством троих рыцарей.
Каким бы ни было отношение бывших пленников барона Гело к Георгу, они прекрасно понимали, что им выпал редкий шанс отличиться перед королем. Поэтому со всем пылом, присущим молодости, они принялись за исполнение своих обязанностей, прикладывая максимум усилий и припоминая все, чему их когдалибо учили и что им удалось увидеть за свою жизнь. Оказаться на слуху короля – это замечательно, но куда лучше предстать в качестве тех, кому удалось удержать осажденный город под его властью.
Георг во всем этом пока не принимал участия. Он спешил на встречу с матушкой. Как сообщил памфиец, ее содержали на первом этаже донжона. Тудато он и направился, едва последний солдат покинул пределы замка.
– Прошу вас, господин барон. Прошу сюда. Не извольте беспокоиться, я как мог поудобнее расположил матушку. У нее все самое чистое, еда и вода свежие. Если бы не эта заваруха, было бы еще свежее, но я не мог покинуть пределы замка.
Бедолага надсмотрщик, разумеется, никуда не мог деться от своих камер и заключенных. Он, как и замок, перешел сначала в руки памфийцев, а затем опять к несвижцам. Прямо как в той байке, что рассказывал Рем. Георг выслушивал лебезящую скороговорку с толикой презрения, уж больно отталкивающая личность, да еще и сама обстановка. Тюрьма – и его матушка… Это просто не укладывалось в голове.
Проходя мимо столика, за которым сидел надсмотрщик, и обратив внимание на ту бурду, что была в его миске, а также на ту грязь, что царила вокруг, он решил, что понятия о чистоте и свежести у всех разные. Но как же Георг был удивлен, когда дверь камеры, где содержалась Аглая, отворилась. Нет, какое бы понятие этот жирный слизняк ни вкладывал в слова «чистота» и «свежесть», здесь он и впрямь превзошел сам себя.
Камера действительно была чисто прибрана. Тут не просто чисто подмели, но еще поработали и мокрой тряпкой. Каменный пол не был таким с самого строительства. Постели не наблюдалось, но имелся большой ворох свежей соломы и набитый ею же матрац, вдобавок ко всему застеленный белой простыней. Сверху лежала мягкая подушка, прикрытая теплым одеялом. Сама камера – сухая, воздух в ней незатхлый. Как видно, ее проветрили, прежде чем определить сюда пленницу. На чисто выскобленном столе стоит светильник, освещающий снедь, которая совсем не похожа на ту, что была на столе самого тюремщика. Еда, конечно, не первой свежести, но, скорее всего, вчерашняя, закупленная еще до осады.
Георг отмечает обстановку лишь краем сознания. Все его внимание сосредоточено на женщине, сидящей на импровизированной постели с большим матерым котярой на руках. Кот блаженно щерится под ласковыми поглаживаниями. Аглая не сводила взгляда с зарешеченного окошечка, из которого видно уже посеревшее сумеречное небо. Наконец она переводит взгляд на дверь и встречается взглядом с сыном, который не в состоянии произнести
