Песочные часы перевёрнуты вновь

смерти целителя, но и ко всем проявлениям жизнь вообще. Нужно было лишь совсем немного… и, идя по улицам небольшого тихого городка, наполовину заполненного путниками, Деамайн, у одного из постоялых дворов, понял, что ему поможет.
— Ну и зачем мы здесь? — хмуро спросил Кейне, осматривая простые деревянные ворота, украшенные лебедем.
— Ты предлагаешь всё время ночевать на улице? — вопросом на вопрос ответил старший некромант.
Кейне помрачнел, но ничего не ответил. Его, кажется, мало волновало, где и как именно они проводят время, и поэтому спорить с учителем он не стал, как Деамайн и рассчитывал.
Они взяли просторную комнату с двумя кроватями, на втором этаже, откуда из окна открывался чудесный вид на засыпанные снегом улицы, на которых, крича и смеясь, играли дети. Посмотрев на них, Кейне поморщился и, вздохнув, наложил на окно заклинание, не позволяющее звукам извне проникать в комнату. Деамайн усмехнулся, но ничего не сказал.
Они просидели молча почти до самого вечера, занимаясь своими делами, и когда солнце совершенно очевидно было на полпути к тому, чтобы скатиться за горизонт, мужчина предложил спуститься и поужинать. Кейне было плевать, особого аппетита он не чувствовал, но, с другой стороны, когда занимаешь себя чем-нибудь, в голову перестают лезть терзающие мысли — после смерти Люце это он довольно быстро понял. Так что глупо было отказываться. И уже там, внизу, ковыряя распластанное по тарелке мясо, он столкнулся с тем, чего ему сейчас никак нельзя было видеть…
Его звали Миал, и он был самозабвенно, абсолютно счастлив. Сын хозяев постоялого двора, светловолосый и светлоглазый, тонкий и гибкий, светящийся тем светом благополучия и наивности, который вспарывал Кейне душу. Миал помогал родителям, собирая со столов посуду, разнося тарелки и выпивку, шутя с гостями, задорно смеясь и словно заливая лучами солнца тесное мрачное помещение.
— Что-нибудь ещё? — расцветая, спросил мальчик, подлетая к столику некромантов, и Кейне поймал взгляд его глаз цвета васильков.
Большие и глубокие, с длинными пушистыми ресницами, смотрящие на мир честно, ожидая от него чего-то чудесного и волшебного. Кейне невольно стиснул кулаки.
— Нет, спасибо, — процедил эктос сквозь зубы.
— Ещё вина, — усмехнувшись, мягко сказал Деамайн, всматриваясь в юное сияющее лицо с тонкими аккуратными чертами.
Кейне знал этот взгляд слишком хорошо, и он знал последствия, к которому он обычно приводит. Но делать ничего не собирался. Внутри была не то чтобы апатия, а радостная, острая злость, ширящаяся при одной лишь мысли о том, что может старший некромант сделать с этим чёртовым ребёнком.
Но спустя пару минут, когда на столе появилась бутылка, ничего не произошло. Мужчина просто поблагодарил, не делая никаких предосудительных попыток сблизиться, и Миал отошёл от них, вернувшись в центр зала, откуда уже через несколько мгновений донёсся его звонкий, беззаботный смех.
— Миал, дорогой, не мешай гостям! — притворно строго окликнула мальчика мать, выходя из кухни.
— Я им не мешаю, — с детским упрямством ответил тот, хмурясь и тем самым вызывая смех у сидевших за столом постояльцев.
— Он не мешает, — улыбнувшись, ответил бородатый мужчина лет пятидесяти, судя по виду, какой-то мелкий торговец из западных земель.
Женщина вздохнула и, покачав головой, ушла обратно на кухню, а Миал, как ни в чём не бывало, вновь принялся сновать туда-сюда по залу, искрясь жизнью, будущим и беззаботностью. Поймав в очередной раз взглядом фигуру мальчика, Кейне, поморщившись, встал из-за стола.
— Я иду наверх, — безапелляционно заявил он Деамайну, и тот отпустил его, не сказав ни слова.
Потом они оба сидели в комнате, словно ничего не было и не будет, и старший некромант умело делал вид, что верит этой маленькой лжи, хотя прекрасно видел, что наживка проглочена. Когда город мягко и окончательно обняла ночь, а комнату осветили жёлтые свечи, Кейне, встав с кровати, накинул дорожный плащ.
— Куда ты? — изогнув бровь, спросил Деамайн.
— Неважно, — бросил ученик, выходя за дверь.
Лура тихо заурчала в углу, беспокойно прижимая уши к голове, и мужчина, глянув на неё с нисхождением, довольно улыбнулся: всё получалось гораздо лучше, чем он планировал…
В темноте он не был хищником и не был крадущейся тенью. Он был самим собой: укутанный в плотный плащ сын Смерти, ступающий по каменной мостовой и зовущий свою жертву. Песня душ — так зовётся его магия. Это голоса умерших, тихие и вкрадчивые, проникающие в сердце и затуманивающие разум. На самом деле они не сильные, и любой маг бы мог