Петля

на широких тротуарах с черными силуэтами молодых деревьев мелькают фигуры прохожих, а рядом с нами по бесконечному проспекту льется поток машин, автобусов и троллейбусов.
Впереди вспыхнул красный глаз светофора. Поток машин, нетерпеливо урча, замирает. А я склоняюсь к окну, силясь разглядеть, побыстрее ухватить хоть что-то в этом новом для меня городе.
Громадный все-таки он. Шутка ли, третий по величине город России, рабочая цитадель, так сказать.
Проезжаем по обширной площади, мимо старинного кремля, совсем не похожего на наш, московский, мимо памятника Ленину, а потом и Чкалову на высоком берегу над заснеженной Волгой. Снова ныряем в лабиринт суетливых, деловых и уже не таких широких улиц старой, видимо, части города, с бесчисленными небольшими магазинами и конторами в кряжистых, давней кладки, когда-то, наверное, купеческих двух- и трехэтажных домах. А вскоре мы вновь неожиданно выезжаем к высокому волжскому откосу и через минуту оказываемся перед новой гостиницей, величаво и одиноко вознесшейся над заснеженной красавицей рекой. В редкой снежной мгле скрывается далекая заречная часть города. Только перед нами уже Ока, поясняют мне ребята, Волга ушла чуть в сторону и немного правее. За мостом видна стрелка, где сливаются обе реки. Я на минуту представляю себе, какая красота открывается с этого места летом.
После коротких формальностей у окошка администратора мы поднимаемся на шестой этаж и в длинном коридоре находим нужный номер. Гарик не без торжественности щелкает ключом и распахивает дверь.
Я с большим удовольствием убеждаюсь, что ребята, оказывается, успели тут побывать до меня. На столе приготовлена всякая снедь и даже некая бутылочка «с мороза» тоже.
Мы раздеваемся и шумно рассаживаемся у стола.
— Ну, за твой приезд, — говорит Слава.
— Господи, — вздыхаю я, — как хорошо среди здоровых людей оказаться! Вам бы ту водичку попить.
Утолив первый голод и закурив, мы делаем перерыв и принимаемся составлять план моих действий в Горьком.
Между прочим, Слава Волков оказывается начальником отделения в уголовном розыске областного управления, а Гарик Смирнов — из городского отдела уголовного розыска, он-то в первую очередь и призван мне помогать здесь. Слава типичный волжанин, белобрысый, широкоплечий, приземистый, чуть медлительный, даже, кажется, мечтательный и по всем правилам «окающий». А Гарик поджарый, подвижной, черноглазый и курчавый. В компании он, наверное, первый весельчак и певун. Однако сейчас Гарик так же строг и сосредоточен, как и Слава.
Я подробно рассказываю о смерти Веры, о ней самой, о ее отношениях с Павлом и о нашем пути к нему, длинном, петлистом и небезошибочном. Но теперь уже, судя по всему, ошибки не предвидится, и путь свой мы тут, в Горьком, должны закончить.
— Итак, первое, что мне требуется, — это исчерпывающие сведения о Павле Постникове, — говорю я и невольно смотрю на часы. — Все, что известно, включая, конечно, и судимость, и побег, и все его художества тут, в городе. Завтра с утра хотелось бы начать работу.
— Начнешь, — подтверждает Гарик. — Все тебе подготовим. — И, помедлив, задумчиво добавляет: — И все-таки что-то меня жмет в этой версии. Сам не знаю что.
Мне знаком этот инстинкт опытного оперативника. Он складывается из многих знаний: людей, жизненных обстоятельств, всяких выдумок и былей, судеб и происшествий. И вот как-то незаметно все эти знания, вдруг разбуженные внезапно возникшей перед человеком задачей, новой, непонятной ему пока жизненной ситуацией, — знания эти начинают как бы примеряться к ней, прикладываться, проверять ее на достоверность, начинают сопоставлять ее с чем-то уже однажды бывшим. И тут неожиданно какие-то углы, выступы, подробности этой новой ситуации не укладываются, выпирают из возможной и достоверной схемы, подсказанной опытом и чутьем. Ты и сам пока не можешь сказать, что именно в этой новой ситуации недостоверно и подозрительно. Ты пока только ощущаешь некое неудобство, и оно тебе не дает покоя, вот и все.
А слова Гарика падают на мои собственные неясные еще ощущения, на какую-то тревожную струну, которую я все время стараюсь приглушить. И я вдруг вспоминаю странную птичью трель, услышанную мною однажды из густой листвы: «С-с-кью-вить!.. С-с-кью-вить!..» И свое ощущение какой-то непонятной тревоги.
С этим беспокойным ощущением я и засыпаю в тот вечер.
Утром я иду в управление.
Шумные, суетливые и узкие улицы центра во многом, мне кажется, сохранили свой старый нижегородский облик. Много домов с полуколоннами, портиками, балюстрадами и балконами на плечах у наяд и атлантов, с узкими окнами в густом переплете рам и причудливыми обводами и выступами