Петля

Жилкину. Что это означает? Во-первых, его намерение немедленно избавиться от краденого. И это вполне логично. Во-вторых, что он не решился нести вещи в комиссионный магазин или в скупку. И это тоже логично. Наконец, в-третьих, самое главное, что все другие вещи остались у него. Вряд ли Горбачев каждому знакомому дал по вещи на продажу, кроме всего прочего, для этого потребовалось бы иметь больше тридцати таких знакомых вроде Жилкина. В то же время у него, видимо, нет в Москве какого-либо скупщика краденого; которому можно было бы выгодно и безопасно сбыть сразу все вещи. Иначе Горбачев не отдал бы дорогой костюм Жилкину. Итак, все остальные вещи должны были остаться на руках у Горбачева, если, повторяю, допустить, что он совершил эту нелепую и рискованную кражу. Что же он будет в этом случае делать с оставшимися вещами? Жене он их тоже конечно, не осмелится подарить, хотя та, по словам Нины, и умирала от зависти при виде их. Что же остается предположить? По всей вероятности, только одно: он должен был взять их с собой в поездку и попытаться сбыть по дороге. Это для него не составило бы трудностей. Он же связан со многими спекулянтами в других городах. И конечно, легкий и выгодный сбыт может толкнуть такого человека на кражу.
Да, все получается очень стройно и убедительно. Остается сущий пустяк: доказать, что Горбачев эту кражу совершил. И если Горбачев, то… Вот я и вернулся к исходной точке.
Итак, кто же совершил эту кражу? Первая версия — Горбачев — весьма сомнительная. Вторая — те, кто убил Веру. При этом они почему-то не взяли ключи от ее квартиры. Это тоже слабая версия. Наконец, третья — убийство Веры или, точнее, ее смерть и ограбление ее комнаты — случайное совпадение. Преступники, совершившие ограбление, могли приехать на той самой темной «Волге» и действовать, допустим, «на стук», путем подбора ключей, а проникнув в квартиру, они убедились, что комната Горбачева закрыта на замок, и даже не один, в комнате Полины Ивановны кто-то спит, и только комната Веры открыта и в ней никого нет. Это версия самая простая, возражений пока не вызывающая, но в случае ошибки уводящая далеко в сторону от истинных событий.
Все эти соображения я и выкладываю в конце дня Кузьмичу вместе с отчетом о безрезультатном допросе Зинченко.
Помолчав, Кузьмич досадливо заключает:
— Ты рано кончил допрос.
— Но он же больше не ответил бы ни на один вопрос! Он так и сказал. Я вам точно передаю.
— Почему же не ответил бы? Он ведь отвечал до этого. И как хорошо отвечал-то. Вот они разгрузили машину, получили бутылку водки, пошли по той улице, дошли до стройки, увидели паренька рабочего, наконец, распили свою бутылку. Ну, а дальше-то что было?
— А дальше была Вера! Дальше он как раз и не захотел ничего говорить.
— Не захотел? А ты бы перепрыгнул через то место и пошел дальше. Распили они, значит, бутылку. И куда потом поехали? Они ведь домой в ту ночь не пришли. И это была первая такая ночь. Где же они были, что делали? Вот это он тебе, может быть, и сказал бы.
— Сомнительно, — качаю я головой. — Скорей всего, соврал бы.
— Не обязательно. И даже вряд ли, — усмехнувшись, возражает Кузьмич, вертя в руках очки. — Прими в расчет вот что. Он же, этот Зинченко, видел, что ты о том вечере знаешь, все знаешь, кроме главного — что они делали или видели у котлована. Поэтому ему выгодно было бы и дальше продолжать говорить тебе правду, которая к тому же ему ничем не грозит. Так инстинктивно поступает любой преступник, стремясь вызвать доверие к своим словам, стремясь потопить в этом потоке правдивых слов крупицу неправды, миг преступления. Улавливаешь?
— Улавливаю.
— И еще учти. Правду говорить всегда легче, приятней, чем врать. И преступнику тоже. Он просто не знаю как радуется, когда может сказать правду. И Зинченко с удовольствием еще что-нибудь рассказал, если бы ты перепрыгнул через ту опасную точку. Ну ладно. Теперь давай продумаем тактику завтрашнего допроса Горбачева. Мы потом с Исаевым ее уточним, если успеем. Но пока хотя бы вчерне надо продумать.
— А может, его сразу же Допросить, сегодня еще?
— Что ж, ты хочешь его сразу с поезда снять?
— Ну да. Принцип неожиданности сработает.
— Не советую, — сдержанно говорит Кузьмич.
В таких случаях, между прочим, он никогда не запрещает и не приказывает, почти никогда. Кузьмич всегда предпочитает посоветовать, даже поспорить, особенно он любит поспорить. Такой у нас редкий начальник.
— Почему не советуете? — спрашиваю я.
— А потому что если Горбачев и в самом деле совершил эту кражу, то он уже начеку, он, подъезжая к Москве, уже ко всему готов. Задержание на вокзале для него будет не неожиданностью, а сигналом: «Ага, на меня пало подозрение, что-то узнали».