Пикник с покойником

на Юрке? — насторожилась Мишелиха.
— Хочешь сказать, что «последний друг и покровитель» приказал «слуге» убить Алекса? — проигнорировала я выпад.
— Иногда милосерднее вовремя убить, Поля. Хотя все решает экономика. Кому хотелось содержать наркомана?
Только тут я заметила, как изменилось выражение лица Мишелихи, которую в юности именовали «медведицей» — за эмоциональную неуклюжесть. Ее лицо сделалось если не враждебным, то демонстративно скучающим.
— Кроме того, Поля, я просвещала тебя в вопросах, которые давно уже обсудили за рюмкой все городские «шестерки». Почему бы и не обсудить бездоказательные предположения?
Опять «шестерки»! Пришла пора протестировать ментов. Они обладают доступной «шестеркам» информацией или пребывают в неведении? Но запугать меня или сбить с толку у Ленки еще никогда не получалось.
— Вот что, крутая леди… — сказала я нарочито тихо и внятно. — Как твой блестящий Алекс расплатился с Левой за проект? Об этом тоже любая шваль знает? Уж Юра-то — наверняка.
— Полинка, до меня сразу дошло, что ты ради Левушки в лепешку расшибаешься, не злись. Я на неделе подамся в Англию, муторно в России. Конкретно, конечно, не скажу. Но Алекс был Алексом. Он не паковал вознаграждения, да еще архитекторам, в целлофановые кульки. Для этих нужд у него всегда имелись новенькие «дипломаты» с кодовыми замками. Голливуд! Полагаю, Лева ушел из номера с таким.
— Лен, мог Левка вывезти деньги из страны, не задекларировав? Я хочу разобраться, украли их у него или нет.
— Поль, ты действительно идиотка. Прикинь, сколько у него было, — квартирку продал да Алекс подкинул. Я научила его в три раза большие суммы прятать…
— Вы просили в подарок компьютер, — перебила я.
— Как память об Алексе, — поспешно заверила Мишелиха.
— Спасибо, Лена, — закруглилась я.
— Надеюсь, мы квиты? — спросила та. — Я удовлетворила твое любопытство. А ты не была свидетельницей ДТП. Не вреди Ивану публикациями.
— Я, собственно, к тебе не заходила.
Мы с Ленкой простились, будто в былые времена — тепло и легкомысленно.
«В нашу первую встречу она утверждала, что Лева притащил ей компьютер на память, и представила Юру близким другом Алекса, этакой бескорыстной сиделкой при контуженном жизнью человеке, — размышляла я, спускаясь по лестнице. — Нет, ни на чьи „правдивые“ заявления нельзя полагаться. Но тогда как докопаться до истины?» И, чтобы встряхнуться, я передразнила себя: «Как, как? Заладила, попугаиха. Копать надо!»
Во исполнение этого опрометчивого решения я из дома сразу позвонила в архитектурную мастерскую и попросила соединить меня с Евгенией Альбертовной Ениной.
— Евгения Альбертовна на заслуженном отдыхе. Отныне мастерской руковожу я, Константин Александрович Ерофеев, — раздалось в ответ.
Я уже устала поражаться. Спросила, есть ли у Ениной домашний телефон.
Ерофеев охотно сообщил мне его.
И зачем-то добавил:
— Зимой ей исполнилось пятьдесят пять, она несколько месяцев оформляла пенсию.
Я договорилась о свидании с Евгенией Альбертовной, вернее, с Лялей, «поверенной в ее делах», как эта дама тотчас же отрекомендовалась. Поскольку письмо Федорова оказалось липой, сварганенной Галей Кара-Ленской с целью спровоцировать скандал между супругами, писать о последствиях автокатастроф я была не расположена. Но Ляля так загорелась идеей поведать продажному миру о мучениях малоимущих больных, что я воспряла духом. Да и необходимость притворяться, искать повод заговорить о Левушке исчезла. Я прозрела. Мне осталось лишь выложить свои соображения полковнику Измайлову, ему — арестовать убийцу.
Никогда я с таким нетерпением не ждала вечера. Внушала себе, дескать, не гони, ты торопишься жить, расслабься, не дергайся, проведи с толком время своей молодости. Однако самовнушение не действовало. Наверное, впервые я валялась средь бела дня на диване и смотрела на часы. Наконец явился Вик. Меньше всего ему хотелось дискутировать со мной. Больше всего — справиться о моем самочувствии, а затем спуститься к себе, запереться на засов и завалиться спать. Но щадить полковника я не собиралась. Он попытался усомниться в моем здравомыслии. Тщетно. Я не обращаю внимания на оскорбления, когда добиваюсь своего. Измайлов сиротским голосом запросил есть. Я выдала ему бутерброд с засохшим сыром и таким же огурцом. Это произвело на Вика угнетающее впечатление.
— Рассказывай, иначе уморишь голодом, — проворчал он. И вдруг в отчаянии предложил: — Может, попьем кофе?
— Свари, если приспичило, — кивнула я сурово.
Полковник понял, что поблажек не будет. Бубня что-то вроде «себе дороже»,