Пилот особого назначения

– констатировал первый.
– Зануда, – не остался в долгу второй и добавил:
– Кстати, насчет «добить» – это мне запросто, имей в виду. Ты достал уже своим нытьем, серьезно!
Первый был худ, худ болезненно, чего не могла скрыть даже теплая парка, которая болталась на нем, словно на вешалке. Лицо аккуратно выбритое, породистое. О росте судить трудно, так как рядом с товарищем он казался сущим пацаненком.
Тот более всего напоминал медведя, натурального таежного хозяина, которому Бог по недосмотру выделил человеческое обличье, а силищу и повадки оставил зверские. Высокий, но не чрезмерно, зато ширина плеч и корпулентность такие, что «легче перепрыгнуть, чем обойти». Движения при этом легкие, стремительные, будто и в самом деле – медведь, обходящий свою делянку.
Первый двигался позади второго, неумело, неловко, постоянно спотыкаясь и проваливаясь в снег чуть не по пояс.
Темнело.
Товарищи изрядно углубились в тайгу против того места, где их впервые застало наше внимание.
– Черт знает что! Какой-то кровавый ад, а не местность! Такая облачность… днем без солнца, скоро ночь, так и луны, я чую, не будет… как здешний спутник называется? Эфиальт?
Здоровяк поглядел на небо, едва видневшееся меж переплетенных высоких крон.
– Эфиальт, – подтвердил он (будто там, на небе, была написана шпаргалка).
– Как ты вообще здесь ориентируешься? Мы не могли заплутать?
– Не могли, – отрезал здоровяк и почесал короткую бороду лопатой – черную в редкой россыпи серебра.
– У тебя же ни карты, ничего…
– Заткнись. Я здесь на учениях каждый миллиметр брюхом проутюжил!
– Так это когда было!
Второй остановился и снова почесал бороду.
– Когда… Шестнадцать лет назад… Ну и что? – Он обернулся.
Его спутник, едва не налетев на нежданную преграду, неловко выругался и тоже встал.
– А то, что если ты так хорошо все помнишь, можно было посадить яхту поближе к месту – сейчас бы не перлись через лес этот гребаный уже третьи сутки!
– Куда? Куда ты предлагаешь сажать яхту?! На деревья? – Второй сгреб рукавицей половину от тридцати двух окрестных румбов. Потом он усмехнулся, и глаза под капюшоном заискрили озорным огнем. – А Махаонский истребительный так по-прежнему мышей и не ловит! Это ж надо! Проворонили яхту! Яхту! Не удивлюсь, если у них там за главного все еще старый раздолбай Мамбулатов. И все так же кап-три, ха-ха! Отдышался? Ну пошли тогда, если отдышался.
Еще через полчаса первый потребовал привала.
– Рана болит? – Поинтересовался здоровяк с участием и даже, пожалуй, нежностью, столь неожиданной при таком-то обличье.
– Болит. – Пожаловался первый. – Спасибо тебе, конечно, но заштопал ты меня очень на троечку.
– Ну извини! – Медведь едва заметно пожал плечами, не прекращая переставлять короткие лыжи. – Это ты у нас медицина, а я – мясник. Меня анатомии учили, но для совсем иных целей, нежели тебя.
– И тем не менее…
Что именно «тем не менее» первый не знал, поэтому молча скрипел лыжами о снег секунд сто двадцать.
– И тем не менее, я сейчас сдохну. Рана болит… как из пулемета!
Он собирался указать на то, что управиться с хирургическим аппаратом и медкапсулой на борту яхты мог бы даже фельдшер-олигофрен, но вовремя вспомнил, что его товарищ вовсе не олигофрен и совсем не фельдшер. Поэтому принялся давить на жалость.
– Эк заговорил! – Восхитился здоровяк. – А было время, выражался будто на балу: ах извольте, да пожалуйста, мерси.
– Обстановочка располагает.
– Именно что «обстановочка»! Черта с два ты устал – это тайга так действует. Пейзаж не меняется и давит на психику. Тебе ли не знать, медицина!
– Привальчик бы, – заныла «медицина».
– Хрен тебе! – Здоровяк был непреклонен. – По моим расчетам через полчаса-час будем на месте – вот там и отдохнешь.
Прошло полчаса. А потом еще полчаса. И еще.
Махаон повернул упитанный, на зависть соседям, землеподобный бок, по которому шли два товарища, так, что Асклепий, местное солнце, оказался по другую сторону. Мощный слой обложной облачности украл зрелище заката, и для субъективного наблюдателя просто сработал Главный Реостат Планеты – наступила ночь.
В маленьком отряде назревал бунт. «Медицина» сипела, поглядывала на часы, изобретая формулировки поубийственнее, когда здоровяк внезапно остановился, поворочал башкой и сказал:
– Здесь!
«Здесь» для человека свежего ничем не отличалось от «там». От тысячекратного «там» среди величественного однообразия деревьев, сугробов, буреломов и прочей русской зимней сказки.
– Ых-х-х… – выдохнул доктор. – Где… здесь?
– Здесь, здесь. – Чернобородый ловко подкатил к седому от древности кедру