Пилот особого назначения

факелами, раскрасив туман газопылевого диска. Машина была ох как красива, когда в солнечном пламени движков сгорали мельчайшие частицы вещества, превращая ее в болид призрачного синеватого огня.
Шесть сияющих сгустков шли через пыль, газ и прочий космогонический мусор, а позади тянулись, переливаясь, хвосты искристого субстрата, бушевавшего, как новогодняя ночь в Москве.
Третья космическая, товарищи, друзья и граждане.
Не заскучаешь! Куда девалась фрустрация?! В жопу! Только в такие глубины организма проваливались отрицательные эмоции, когда его размазывала по креслу, по спинному сегменту скафандра, святая положительная перегрузка! В ушах звенело, печенки отзывались победным ёком, им вторил умница парсер, врубивший громкий «Полет валькирий».
Древний гимн европейских пилотов, бессмертный, пока жив хоть один истребитель! Хотелось рвать врага, брать его руками, зубами, острыми звериными когтями и рвать в клочья и на куски! Будь то кобальтовые ягну, или ониксово-черный, неподатливый вакуум.
Сумасшествие космической гонки закончилось.
Мы увидели контуры планеты, а потом и всю ее, во всей смертоносной красе!
Не ведаю как, но газопылевые покрывала внезапно разорвались, освободив обзор.
В голубеющей сфере, как брильянт на бархатном ложе. Планета.
Дымчатая атмосфера, дрожащие в нави очертания гор и материков. Недобрая, ядовитая, чужая.
– Команда по ЭОН! – возгласил командир. – Встаем вдоль экватора! За мной!
И вновь его маршевые сыграли боевитое крещендо, исторгнув снопы пламени, плотного, почти скульптурного в основании, рассеивавшегося призрачным хвостом в метрах, метрах и метрах за кормой.
Так вот какая ты, стоянка чужих рыцарей Черного Неба…
Страшный сон Иеронима Босха, как и все астрообъекты данной системы. С поправкой на непроницаемое местное небо за атмосферой. Синее небо для синих ягну. Отчего-то я сразу поверил, что им здесь должно нравиться.
Но где же ты, товарищ командир, хризолиновый командор, проклятый потеряшка, товарищ Иванов?!
Вопрос был снят сам собой.
Сразу.
Не успели мы перевалить терминатор (смена интенсивного голубого сияния – приглушенно голубым), как эфир – наш, обычный радиоэфир, а не чоругское гравитационное черт знает что –взорвался. Сей взрыв услышали все. И вопрос, как и было сказано, ушел.
– Говорит звездолет «Левиафан». Терплю бедствие над неизвестной планетой. Аварийный вход в атмосферу. Предполагаю, нахожусь в системе Альцион. Всякого, кто слышит меня, прошу немедленно обратиться в ближайший отдел Глобального Агентства Безопасности. Просто скажите: «По делу товарища Иванова» и передайте эту запись… Попробую покинуть корабль, хотя… Саша, прости за всё.
Это был Иванов. И это была запись. Закольцованное, непрестанно повторяющееся сообщение в треске помех, среди которых терялись отдельные слова и отдельные слова возникали.
– Андрей! – позвал Комачо. – Слышишь?
– Да.
– Координаты взял?
– Само берет, сигнал нечеловеческой силы!
– Орлы! – рявкнул Ревенко. – Румянцев, Сантуш – по координатам, мы с Настасьиным прикрываем в атмосфере, Кутайсов, Разуваев, на орбите! Ниже опорной не опускаться! К исполнению!
Вот такую службу я люблю!
Командир сказал: фас! И я полетел: рвать в лоскуты, сторожить, подсматривать – как пожелаете. Главное: думать не надо.
До «Левиафана» тянули всего четверть часа – на общем фоне мелочи.
Прилетели, глянули. Вай-вай-вай…
Рейдеру досталось – даже писать страшно. Не дай Бог представить себя на месте экипажа!
Кораблик ахнулся о грунт (камень, камень и еще раз камень) со всего маху. С какой высоты, с какой скоростью? Есть разные возможности, то есть – были. Но это не главное. Главное: «Левиафан» отлетался. Это был его последний рейд. Не «крайний», как любят говорить пилоты, а именно последний.
Поднять «Левиафан» смог бы лично Господь. Ну или архангел Михаил, наш истребительный покровитель.
Но у парней архистратига нашлись дела поважнее, а Господь… Когда берет крепкая нужда, он именно та инстанция, которая все слышит, но ничего не делает. Так говорил безбожный Ревенко. Гадость для православного, но конкретно в тот момент – абсолютная, фактическая истина.
Небеса, которые выше Х-матрицы, молчали, хотя ох как искренне я молился в те минуты!
Я заложил круг.
Картина маслом: рейдер упал на невысокий гребень, который разломил его ровно по линии отсека Х-движения.
«Надо же! Вот чудо чудное! Люксоген еще фонит!»
Чудесное вещество сифонило из пробитых танков и, оправдывая свое имя, светило в атмосферу мертвыми огоньками. Нехороший свет. Рейдер