Пилот особого назначения

лиц. Это связано с надеждой, что все худшее уже позади и бандитские налеты не повторятся. Подобные настроения мы будем классифицировать как преступную халатность и карать по законам военного времени. В Солнечной системе и даже в пределах района Земля-Луна регулярно фиксируются пролеты конкордианских рейдовых групп в составе легких авианесущих вымпелов, флуггеров различных классов, автоматических разведстанций.
В этой связи мы постановляем считать Солнечную систему зоной, опасной для совершения космических полетов, и требуем:
1. Перемещения по земной орбите, а также на маршрутах Земля-Марс, Земля-Луна проводить с повышенной осторожностью и с приданием необходимой охраны.
2. Особое внимание уделить проводке стратегических грузов, полетам членов и уполномоченных представителей Совета Обороны. Последним необходимо помнить, что их жизнь более им не принадлежит, являясь достоянием государства.
3. Периметры Хайека и Парацельса на Луне обеспечить максимально возможной охраной.
Через сутки нам должны быть представлены на утверждение подробные документы об обеспечении безопасности перемещений и охране особо важных объектов, а также о порядке проведения проверок режима.
Председатель Совета Обороны Растов
Как я и говорил, от новой вводной товарища Иванова хотелось плакать.
Не подумайте, что мне жалко какого-то английского лорда, ни в коем случае. А вот за себя было страшновато и еще как. Он же не просто дворянчик занюханный – вице-президент Евростага! То есть имеет место диверсия в государственном масштабе!
А таких вот Чрезвычайно Важных чрезвычайно тщательно охраняют, особенно во время войны. Значит можно некисло встрять. Если попадешься – пуля между ушей гарантирована. А если не попадешься, все равно: стремно. Не клонов валить где-нибудь над Хосровом, а своего почти родного человека. Пусть даже и не валить, а захватить…
– Ты, Румянцев, не о том беспокоишься, – учил меня жизни Ревенко, когда я озвучил опасения.
Дело было в инструктажной на «Дзуйхо». Сразу после того, как мы подобрали Иванова, он нас осчастливил и отправился почивать. Авианосец пер через небесно-космическую твердь, выходя на разгонный трек, а мы понуро общались.
– Не знаю… Как по мне, так нормально беспокоится, – сказал Паша Кутайсов и закурил.
– Именно так, – Сантуш, вообще-то, не вполне конченый эгоист, но вот такие моменты чувствует весьма остро. – Форменное самоубийство. Диверсия на орбите Земли, да после того, что там учинили клоны… Там теперь мышь без разрешения не пискнет!
Мы выразили общее мнение и теперь смотрели на комэска. Над первым рядом кресел в инструктажной, которые оккупировала наша особая эскадрилья, сгустилась тишина. Артем встал, потянулся и присел прямо на пол перед возвышением кафедры.
– Негосударственно мыслите, парни. Вы вдумайтесь! Вице-президент Евростага – предатель! Это что ж там наверху делается, если докатились до такого?!
– Вовсе не единичный случай в мировой истории, – сказал я, намереваясь блеснуть образованием.
– Фигня, Андрей. Я сейчас думаю не об этом, а о том, что наше начальство может запросто ошибаться. Доказательств-то никаких! Вот возьмем мы его, а окажется, что парень не при делах. А его к тому времени поди и в расход выведут. Время военное, скорострельные суды и так далее…
– Да скорее всего судить его никто не будет – не тот случай, – сказал осторожный Настасьин.
– Слушай, Клим! – Ревенко был само спокойствие, сразу видать человека с государственным мышлением. – Вот ты представь… я не знаю… Вторую Мировую войну. Вот нашли в СССР большого человека, ну скажем наркома какого-нибудь… который столкнул лбами нас с Германией с целью отсидеться и поиметь выгоды после победы. Долго бы такой контрацептив протянул?
На правом фланге неожиданно громко хлопнуло откидное сиденье. Это поднялся Разуваев.
– Базарите, друзья. Нам приказ даден. И всё. Обо что теперь спорить? Ну вот, почесали языками и досвидос. Кто как, а я до койки, – развернулся и ушел.
И был абсолютно прав.
Приказ был, и он был однозначен. Мы же совсем не в том положении, чтобы наше мнение могло повлиять на практическую сторону вопроса.
– Твою мать! – Сантуш присовокупил к родному русскому матюгу длиннейшую фразу на испанском. – Вот просто предел мечтаний! На старости лет угодить на войну, да еще в натуральную штрафную эскадрилью!
– Камрад Комачо, разреши вопрос? – спросил Кутайсов, выпуская в подволок клубы дыма. – Я давно интересуюсь: вот ты португалец, судя по имени. А говоришь только по-испански – это с чего такой парадокс?
– Что? А! Какой я тебе португалец? Ну да, мой дед, Энрике Сантуш – португалец. А я родился