Пираньи в шоколаде

она находится ближе всех к истине. Только она не знает, что «остановился» я по своему собственному желанию, а они все купились на это, как последние идиоты. Я всех обвел вокруг пальца, понимаешь?
– Зачем? – осторожно спросила я.
– Чтобы остаться в живых.
– Кто‑то хотел тебя убить?
– Не важно. Сейчас это не важно. Важно понять, болен я или нет.
– О какой болезни ты говоришь?
– Не поняла? Я имею в виду безумие. Настоящее безумие. Они и раньше держали меня в психушке. Они ставили мне непонятно звучащие диагнозы, но я не был психом. Я плохо помнил, но я знал, что делаю и чего хочу. Сейчас я вообще ничего не помню, и это меня пугает. Не то, что убил, а то, что не помню, как это произошло. Больше всего на свете я боюсь сойти с ума. Как ты считаешь, я сумасшедший?
– То есть не помнишь, как убивал, но считаешь себя убийцей. Почему? У тебя была причина убить?
– Макса – да, Турбину – не помню, кажется, нет. Я точно уверен, что убил брата, я знаю, почему его убил, но уже второй день я пытаюсь вспомнить, как это было, и не могу. Я видел фильм о чем‑то подобном. У меня раздвоение личности, да?
Интересная получается картинка. Жанна, пребывая в полубезумном состоянии, считает, что она столкнула Аспида в бассейн с пираньями. Антон винит в смерти брата себя, но не может вспомнить, как он это сделал. Если бы не Жанна, я бы, скорее всего, приняла версию о раздвоении личности, тем более что определенный сдвиг по фазе у Громовой ноги явно наблюдается.
– Насчет раздвоения личности ничего не могу сказать, я не психиатр. Давай попробуем разобраться. Ты помнишь хоть что‑то о ночи, когда умер Макс?
– Ты пошла спать, а я был слишком возбужден, чтобы заснуть. Я отправился в тренажерный зал, потягал железо, потом минут двадцать повалялся в джакузи, лег в постель и почти сразу отрубился. Проснулся я утром от телефонного звонка, и не сразу сообразил, что кто‑то набирает номер на параллельном телефоне. Я снял трубку и услышал твой разговор с милиционером. Ты говорила, что моего брата сожрали пираньи. Я сразу понял, что это я столкнул его в пруд, но не мог вспомнить, как это случилось.
– Ты страдаешь лунатизмом?
– Это когда ходят по ночам? Вроде нет.
– Тогда почему ты уверен, что убил своего брата? Я тоже провела здесь ночь, но на этом основании не обвиняю себя в убийстве.
– Я не могу… не могу говорить об этом.
– Не можешь или не хочешь?
На лбу Антона выступил пот. Он снова начал дрожать. Пожалуй, не стоит на него давить, парень и так на грани.
– Ладно, давай оставим эту тему.
– Макса я должен был убить, но почему я зарезал Турбину? Этого я понять не могу.
– Ты тоже не помнишь, как убивал ее?
– Нет. Турбина хотела поговорить со мной о брате, наедине. Она предложила мне встретимся на поляне, подальше от всех. Я пошел в лес, а потом увидел ее с ножом в груди. Не знаю, зачем я это сделал. Не знаю и не и не понимаю. Я хорошо относился к Ларисе.
– Лариса – это Турбина?
Антон кивнул.
– Наверное, я все‑таки сумасшедший.
– Это твой нож?
– Нет. Он принадлежал брату, но иногда я брал его.
– Если ты зарезал Турбину, то почему оставил в живых меня?
– Чего ради мне тебя убивать?
– Но ты же бросился на меня с ножом.
– Я испугался, что ты позовешь на помощь. Нужно было заставить тебя замолчать. Это получилось чисто автоматически. Думаешь, мне охота провести остаток жизни за решеткой? Даже не знаю, что хуже – тюрьма или психушка.
– Значит, ты шел по лесу и увидел мертвую Ларису. У тебя был провал в памяти перед тем, как ты увидел ее тело?
– Нет. Но ведь при раздвоении личности я не должен помнить о провале в памяти.
– Выходит, все твои логические построения строятся на предположении о том, что ты убил Макса. Расскажи мне о ваших отношениях. Ты ненавидел брата? Желал его смерти?
Антон вскочил из‑за стола и повернулся спиной ко мне. Тело его напряглось, руки сжались в кулаки. Слова звучали глухо и тяжело, словно каждая фраза давалась ему с трудом.
– Пираньи – это была моя идея. Я уговорил брата запустить их в пруд. Изображая безобидного дурачка, я изобрел идиотский способ ловли на крючок без наживки.
«Чего можно ожидать от недоумка с задержкой развития?» – думал Макс.
Он не подозревал, что часами стоя на мостике с удочкой в руках, я планировал безупречное убийство. Если мне на крючок попадалась пиранья, я отпускал ее обратно в пруд, представляя, что когда‑нибудь челюсти этой рыбины будут разрывать на части тело моего брата.
В голосе Громовой ноги звучало столько ненависти, что я невольно поежилась. Человек, обуреваемый такими чувствами, вполне может убить.
Наверняка эта ненависть копилась много