Письма призрака

Отец Гросс уже должен был приехать с обсуждением помолвки. Хоть касается меня это теперь лишь косвенно, мне хотелось прямо на этом обеде высказать Доминик всё. О да! Это самый неподходящий момент для этого!
— Ты же говорил, что тебе там просто стало скучно, — произнёс Роберт, когда я, наконец, доковылял до обеденной, оставляя после себя на полу капельки спермы и крови.
— Ну и это тоже, — пожал плечами Доминик и выдавил из себя улыбку.
Я встал у окна, облокотившись о стену. Стоять было тяжело, но мне пришлось потерпеть.
Как только отец Гросс начал рассказывать всем какие-то там организационные моменты помолвки, я позвал Доминик.
— Эй, Доми.
Услышав такое сокращение своего имени, Доминик повернул на меня голову. О да, я знаю, сколько с ним связано.
— Привет, Доми. Ну как тебе живётся в моём теле? Всё устраивает? Фигура, лицо, цвет кожи? Надеюсь, да, потому что, скажу тебе честно: выглядишь ты изумительно. А вот он я, — я развёл руками, демонстрируя себя. – Понимаю твоё недоумение. Со всеми этими шрамами на лице и теле, местами избитого в мясо, я тоже себя не узнаю. Уж поверь. И эта боль, — я усмехнулся, — ох, как же она изматывает. Ты бы только знал, — но в следующий момент улыбка сошла с моего лица. — Зачем? Объясни, зачем нужно было помещать меня в этот Ад? Хотя, нет. Не отвечай, я знаю зачем. Ну да, какой я глупый. Ты ведь сам мне об этом говорил: чтобы у меня не было сил на то, чтобы обдумывать и действовать, верно? – я смотрел на Доминик, который не отрывал от меня взгляда. – Конечно, верно. Ты всё продумал. И тебе было наплевать, какими путями ты добьёшься цели. Ты прошёлся не по головам, а по жизни. Моей жизни, — мой голос буквально сочился ненавистью. Мне хотелось его уничтожить. Разорвать на части. Изуродовать так же, как же он с помощью Джосселин изуродовал меня. Я подошёл к нему вплотную сзади и стал шептать на ухо. – Знай одно: я выберусь отсюда во что бы то ни стало. А ты полетишь прямиком в Ад, где тебе и место, мразь.
Доминик поморщился и начал отмахиваться от меня, но его руки просто проходили сквозь меня.
Я выпрямился и пошёл прочь из столовой, не желая больше никого видеть. Мне хотелось тишины. Обычной тишины, но от ударов по голове, в моих ушах постоянно стоял глухой шум, от которого у меня часто болела голова в районе висков. И снова боль. Снова грёбанная боль! Я поплёлся в комнату Стефана, так как не мог больше находиться у себя. Ведь там всё пропиталось духом Доминик, и меня от этого буквально тошнило. Я пришёл к Стефану и уселся там на подоконник с ногами и обнял свои колени, уставившись в окно.
В последнее время идея жизни стала для меня навязчивой. Ведь правильно говорят, что начинаешь ценить только когда потеряешь. А что уж тут говорить, если я потерял самое ценное, что у меня было – мою жизнь. Раньше я часто задавался вопросами бытия, мол, в чём смысл жизни, какая у людей миссия и всё в этом роде. Не могу сказать, что я получил ответы на эти вопросы, но зато я осознал, что жизнь, даже и если она абсолютно бессмысленна, самое дорогое, что у тебя есть!
Именно поэтому я не намерен сдаваться! Я вырвусь отсюда! Я достучусь до Стефана! Я буду пытаться вновь и вновь! Кроме меня мне никто не поможет. Никто!
Я облокотился на стену спиной, предаваясь своим мрачным рассуждениям, но отвлёкся, заметив движение на улице. Отец Гросс что-то там говорил своим сыновьям, поцеловал руку Доминик и уселся в карету, которая поехала к воротам особняка.
Примерно через несколько минут дверь отворилась, и в комнату вошёл донельзя загруженный Стефан. Он уселся в кресло и подпёр голову рукой, уходя в себя. Ну пожалуйста, Стефан, пожалуйста, додумайся до того, что тут происходит…
Ха, чувствую себя лицемером. Ещё утром орал, что мне никто не поможет и никому до меня нет дела, а сейчас готов у Стефана в коленях ползать, лишь бы он меня услышал. Никогда меня ещё так сильно из крайности в крайность не кидало. В смысле, когда я был жив.
Снова прозвучал звук открывающейся двери. Только не это… На пороге стоял Доминик. На нём буквально лица не было. Если бы он не был такой мразью, я бы, наверное, даже пожалел его.
— Что такое, Мишель? – спросил Стефан, устало вздохнув, но Доминик просто молча подошёл к нему и уселся на колени. Стефан сначала непонятливо изогнул бровь, но потом смягчился и обнял Доминик. Наблюдая эту картину, я сжал кулаки, впившись ногтями в свои же собственные ладони.
Меня буквально выводила из себя эта картина, ведь она была такой… правильной? Спокойная, романтичная, будто из книг про любовь… Я невольно вспоминаю, как так же сидел на коленях Вивьен в шестнадцать лет. Как он обнимал меня, прижимая к себе.
Помню тепло его тела. Живого тела! От этих воспоминаний у меня по коже прошла волна мурашек, а внизу живота