виктории стих, и стан её перестал извиваться в конвульсиях, сильные руки отпустили Нинет, и она обессилено опустилась на мягкий под ней пылающий ворс ковра…
Нинет отсутствовала в любой из реальностей достаточное для того время, чтобы по очновении, с трудом раскрывая веки над озёрами стихшего пламени, убедиться в том, что Самант с Лэмисоном беспечно сидят за столом, продлив своё питие в ожидании её, Нинет, прибытия с чудесных высот. Пошатываясь и придерживая края местами спадающего в беспорядке платья, Нинет подошла к столу под внимательные взгляды обоих источников её наслаждения, чуть дрожащей рукой приподняла, как по мановению волшебной палочки возникший перед ней, бокал из рук Лэмисона, сделала маленький отрезвляющий глоток вина и произнесла:
– А теперь Перуанские Качели!
Сам, делавший глоток вместе с Нинет, чуть не поперхнулся и не выронил свой бокал… И даже Лэмисон приподнял в удивлении бровь.
– х..Хорошо! – собирая обратно в себя все запасы решимости, сказал Сам. – Нинет, вы, определённо, валькирия!..
Он отвёл немного в сторону от стола, теряющую по дороге остатки одежд, Нинет и сел перед ней на ковёр. «Прошу вас, миледи!», произнёс Сам, указывая на свой вздымающийся пик. Всё же слегка взволнованно от первого знакомства с мужчиной, Нинет завела глаза к сверкающему потолку и осторожно опустилась к Саманту на колени, скользнув своей бархатной шкуркой животика по мохнатому прессу Сама. Меч из будущего легко вошёл в подрастрепавшееся горячее лоно Нинет, но был тесно сжат его доселе не потревоженными стенками и развернулся во весь объём. Сам поцеловал Нинет в грудь и, кончиком языка поднявшись по шейке к губам, приник к пылкому рту и стал несильно покачивать неугомонно-страстную вакханку за бёдра. Нинет устроилась донельзя удобно и предел её чувств уже вновь забрезжил где-то вдали, когда Сам оторвал на миг губы от её захлёбывающегося в неге ротика и попросил, обернувшись к Лэмисону:
– Если помните, друг – «Paint it black»!
Лэмисон на минуту задумался, напряжённо соображая.
– «St. Rolling»? – переспросил он, видимо что-то обнаружив в море музыки в своей голове.
– Почти что!.. Сумеете?
– Просто!
– Прошу вас, друг!
Лэмисон встал и подошёл к ним, а Самант уже опрокинулся на спину, увлекая вслед за собою в возобновлённом поцелуе Нинет. Лэмисон сбрасывал одежды ещё, когда Нинет уже позабыла о нём и утратила из виду, в упоении ёрзая всем своим мягким животиком по всё более каменеющим рельефам Сама. А положа руку на сердце стоило признать, что Нинет о Перуанских Качелях не знала ещё пока ничего, кроме заинтриговавшего её названия, которое она встретила, в спешке обучаясь суррогат-языку двадцатого века. И полной неожиданностью для неё было прикосновение горячего пика к её нежно-розовой маленькой глории. Нинет замерла, не понимая ничего, и её язычок перестал завязываться в морские узлы с языком Сама. Лэмисон мягко качнул бёдрами и оказался немного внутри тут же взорвавшейся жаром тёмной пещерки. Горячая волна прокатилась по телу Нинет, она вскрикнула, отняв губы от Саманта, приподняла голову, взглянула Саму в зрачки своими взбесившимися изумрудами и вновь припала к его рту, на этот раз сама пленив его в объятия своих губ. Лэмисон осторожно продолжил движение, путешествуя в неповедную глубь юной фрейлины, Нинет до предела ужесточила и активизировала свой язык.
…Жар пробирал всё её существо от пылающего места сражения до кончиков пламенеющих волос, когда Сам приподнялся на локтях и, собрав силы, вернул их всех троих уже в сидячее положение. Обхватив за пояс Лэмисона, он двигал его стан, прижимая Нинет к себе. Лэмисон же умело диссонировал его движениям лёгкими покачиваниями в стороны бёдер Нинет. Нинет уплакалась. Не в состоянии больше продолжать разносящий границы нервонадрыва поцелуй, она просто положила огненную головку свою Саманту на плечо и проронила из своих изумрудинок капельки, позабытые ею ещё в солнечном детстве, когда внутри её, бурно пенясь, заиграли валы, а сама она изнемогла окончательно…
Небо, начинающее темнеть за окнами Ковровой залы, стало давать ощутимый крен в непонятно какую сторону, воздух заискрился насквозь, а вокруг всё исполнила какая-то неслыханная по силе мелодия, очень похожая на хорал всё увидевших ангелов…
Перуанские Качели утихли лишь чуть. Схлынувшая волна любви оставила на мягком покрытии три с трудом разнявшихся тела. И тогда двери залы вдруг распахнулись настежь и на пороге встал герольд короля Мелиота – грузный пьяница с громовым голосом.
– Сударыня… господа! – загремел он. – С вашего позволения честь имею объявить: его королевское величество Мелиот – король
