ей это не меньше, чем вчера Анечке, и Мальчиш утопала всем кулачком в податливой щелке, дёргая пальчиками по отвердевшей палочке клитора. Иногда пальчики срывались и соскальзывали по головке. Лика чуть вздрагивала в коленках, но так и не открывала глаз. Мальчиш увидела, как слегка задрожал низ животика воспитательницы. «Ой-ф-х, моя прелесть… спасибо!..», Лика, всё так же опираясь ладошками в голые коленки, сильно прогнулась в спинке и тихо вздохнула. Мальчиш, открыв рот, во все глаза смотрела на напрягающуюся подрагивающую писю воспитательницы. Она перестала дёргать кулачком и сильно сжала твёрдый стволик клитора в пальчиках. Из приоткрывшихся губок влагалища вырвалась прозрачно сверкнувшая сильная струйка и ударилась прямо в отворот платьица Мальчиша…
– Маленькие мои, играем в школу! Грейка, будешь учителем! – Лика улыбалась группе, натягивая трусики. – Проверишь нарисованных зайчиков и поставишь отметки на школьной доске. Мальчиш, мы с тобой в душ!
Лика утащила Мальчиша за ладошку в туалетную комнату, и заважничавший Грейка пошёл вдоль столиков с проверкой смеющихся зайцев.
А вечером Лика устроила экскурсию в загорающийся ночными огнями городской скверик. И, рассадив остатки группы по банкеткам на полянке под белыми фонарями, играла с ними в испорченный телефон. А потом интересно рассказывала про школу, в которую превратиться их детский садик, когда им станет семь лет, и про маленький уютный домик, который появиться тогда у каждого и будет называться по-взрослому смешно «жилотсек». Мальчиш слушала свою любимую Лику, склонив голову ей на коленки, видела уже красивую школу, поливала цветы и кормила ящериц в своём жилотсеке, и потихоньку забывалась в убаюкивающем её сне…
Первым делом в созданных для неё интерьер-рельефах полученного в подарок жилого отсека Мальчиш завела живой уголок.
Пушистые кролики и дрессированные собачки, цветные рыбки и без умолку трещащие попугаи, морские хрюшки и сухопутные рептилии забегали, заплывали и залетали к ней в специально отведённые телепорт-блоки, наполняя дом-квартиру несмолкающим лаем, стрекотом, а также, как казалось, порывами залетавшего с ними тропического ветра и свистом цирковых галёрок.
С каждым годом обучения в школе Мальчиш узнавала о существовании всё новых животных, и в квартире появлялись всё более диковинные представители планетной и инопланетной флоры и фауны. Живой уголок преображался с каждым новым жителем-гостем и неизменным оставался утихавший лишь поздними ночами тропический гам.
И, бесспорно, самым экзотическим приобретением Мальчиша стали эти два млекопитающих, подобранных ею ютящимися на какой-то из придорожных скамеек в объятиях издевающейся над ними любви.
…У неё были светлые волосы, ниспадающие до плеч, большая попа и обезумевшие глаза. У него был тёмный ёжик на голове, очки на носу и напряжённый хуй. На голых предплечьях обоих красовалось разбитое на двоих серебряное тату-знак душевного дисбаланса третьей степени.
Мальчиш присела на бульварную лавочку, завязывая шнурки на своих новых искрящихся ботиках, и, когда подняла глаза, засунула пальчик в рот и чуть прикусила его: этот хуй то входил, исчезая, то появлялся опять из-под большой белой попы, сидящей на коленках. Они пока целовались, не замечая ничего вокруг, а Мальчиш уже немножко нервно покусывала губками себя за палец, наблюдая за неспешным размеренным процессом на расстоянии вытянутой руки, и думала, что именно это она и искала последние годы и дни…
– Извините, а как вас зовут? – изо всех сил вежливая, Мальчиш спрыгнула с лавочки, подошла и осторожно потянула за ныряющий во влагалище хуй; процесс замер, вжав её кулачок во что-то мягкое и горячее.
– А-ах? – донеслось сверху нежное захлёбывающееся контральто, и мягко-горячее стало, вдобавок, ещё и мокрым.
– Привет, малыш! – на Мальчиша смотрели блестящие стёкла очков, нестерпимо слепя солнечными зайчиками.
Мальчиш не собиралась здороваться, она стояла и ждала ответ на поставленный ею вопрос. Очки исчезли, потом возникли опять, сменив солнечных зайчиков на искры просыпающегося интереса.
– Ганни… Её зовут Ганни! – очки рассмеялись над серьёзно настроенным Мальчишом. – А меня – Гелла!
– Её я буду любить больше тебя! – отомстила Мальчиш за никчёмный тут смех, и в очках показались захлопавшие немного растерянно, но кажется всё-таки хитро, ресницы.
«Надо их заманить как-нибудь к себе и не выпускать без присмотра…», думала Мальчиш, глядя уже на две обращённые к ней тепло смеющиеся мордочки, «Может их покормить чем-нибудь?». Но заманить,
