Один раз я принёс сухой коктейль капитану корабля и собирался уже покинуть мостик, но меня задержал вопрос: «Но это ведь Бетель-сыр, не правда ли?» Честное слово, мне было абсолютно всё равно, что это – Бетель-сыр или не Бетель-сыр. Я не затевал ничего из ряда вон выходящего, я просто перепутал коктейль. И мне не хотелось идти на камбуз во второй раз. Поэтому я вспомнил, что было заказано в действительности и, повернувшись, ответил (Внимание, прочащие себя в мамоослушники!): «Нет. Не правда. Это не сыр с Бетельгейзе. Это Малмаканские сливки». Капитан спокойно кивнула, я спокойно проследовал в свою каюту. Капитана с нами не было два дня… А по её возвращении на корабль я узнал разницу между Малмаканскими сливками и сыром Бетельгейзе. И хоть, на мой взгляд, оба эти вещества одинаковы в своей экстремальности, остальные члены экипажа не разделили моей точки зрения и сочли мой поступок попыткой индивидуального бунта на корабле. А поскольку дисциплина на борту была налажена хорошо, то меня, не долго думая, высадили на первой пригодной для жизни планете, на прощанье попросили так больше не делать, и улетели в направлении своей исторической родины. Планета оказалась полностью необитаемой: на ней не было ни одного моего знакомого из Канзаса. Я подозреваю даже, что не было и вовсе никого со старушки Земли. Местные жители встретили меня хорошо и решили, что с неба к ним прилетел волшебник и принёс им немного неба с собой в виде катапульт-парашюта. Они ходили вокруг с безумными лицами и повторяли нараспев «Гудвин! Гудвин!». Я понял, что они слышали прощальные слова экипажа, обращённые ко мне через дистанцион-динамик, которые на центурионском английском означали «Доброй Победы!» Имелась в виду моя всё же возможная победа над собой. Тогда я выпрямился во весь рост и сказал: «Да, мои дорогие друзья! Я – Гудвин…» И, подумав, добавил «Великий и Ужасный». С высоты лет, конечно, некоторый примитивизм и безвкусица, но тогда мне понравилось. Так я стал волшебником страны, которую и назвал со всей присущей мне скромностью собственным именем – страна OZ. Чуть позже я построил город, который вам показался зелёным, а на самом деле он такой белый… И придумал зелёные очки, но в них ещё можно было подглядывать, особенно если оправа была классическая, а не кислотная. Я доработал немного и заменил зелёные очки на зелёные линзы. Ложь была надёжно укрыта, и я стал волшебником Изумрудного Города. Слух обо мне прошёл по всей стране великой, и всем стало хорошо. Кроме меня. Я спал и видел родной Канзас. Каждую ночь я спал и видел только Канзас. А поскольку спать приходиться не реже трёхсот шестидесяти пяти раз в году, то вы можете себе представить, как мне надоело это кино уже в первые полгода. Через год я понял, что просмотренных мною серий о Канзасе мне вполне достаточно на оставшуюся жизнь. Через полтора года я подумал, что если когда-нибудь ещё попаду в Канзас, то долго там не задержусь, поскольку и так знаю теперь каждый его уголок… Через два года я перестал видеть во сне Канзас. Но гитара, моя электрогитара… она до сих пор бередит мне душу по ночам: «Ах, я брошу это неблагодарное дело, и предамся любимому занятию! Я ведь так мечтал выступать с гала-концертами в каком-нибудь заезжем цирке!»… Да, так вот! Друзья мои! В таком вот весьма щепетильном положении и застали вы меня со своим визитом. Будучи волшебником не профессиональным, а лишь увлечённым, я не смог выполнить на данный момент ни одной вашей просьбы! И это было бы крайне некрасиво с моей стороны, если бы не одно маленькое, но очень и очень существенное «но»! Попытаюсь пояснить его суть… Каждый из вас изложил просьбу если не пустяковую, то уж, во всяком случае, совершенно не обременительную для любого волшебника. Незначительным повышением уровня сложности отличалась, пожалуй, лишь просьба Эйльли. Но, сами того не замечая, все вы просили с одним общим нюансом. А именно! Каждый просил то, что у него присутствовало в избытке! Парадокс? Да, игра жизни состоит из постоянно осознаваемых нами парадоксов. И я в действительности мог создать иллюзию, но не мог «долить доверху полный кувшин»! Я не мог дать мозги Страшиле-Аморфу, мозг-процессор которого опережает уровень процессора любого из его аналогов на несколько математических порядков. Я не мог дать сердце Кибер-Дровосеку, любящему и чувствующему всё живое и неживое в радиусе видимого ему горизонта. Я не мог сделать храбрым Львёнка, который способен расстаться с жизнью, защищая слабое существо. И, в конце концов, я не смог дать ключей всех пространств и времён тому, кто является их исконным обладателем. Но я знаю, за чем приходят к волшебнику не нуждающиеся в силе добрые существа. Они приходят за возможностью ещё и ещё раз проверить себя на этом циклотроне вращающейся во всех направлениях вечности.
