наконец, Вика с Махонькой под тёплые бока тёти печки, да и уснули накрепко. Только Маха всю ночь нарушала покой: выбирала где место получше. Искала-искала, а лучшее место казалось всё чуть в стороне. Уже и с одной стороны у тёти печки Маха была, перелезла и на другой оказалась, между Викой и тётей печенькой, и обратно, да наоборот. Да всё никак, провозилась-промешкала почти до утра. Уже стало светать еле, когда Маха себя обнаружила между Викой и тётенькой печкой ногами вверх. На ту пору же, как по-утреннему, караулил Вику штык-часовой. Ходил, раскачиваясь, в своём глухом капюшоне прямо перед Махиным носом. Тогда только Маханька и успокоилась. Взяла его как себе детскую соску в рот, пососала чуть-чуть и заснула уже глубоко, позабыв про всё…
Проснулись Вика и тётя печенька, когда высоко забралось в небе солнышко, глянули, и давай потихоньку над Маханькой улыбаться: будить не решаются, а ведь вид у Махи смешной до невозможного! Спит, прижалась к Вике маленьким носиком, и не выпускает Вику, а только причмокивает сладко во сне… Смехом смех, а Вика долго не выдержал, задрожал чуть в ногах… «Ты что, Виканька?», тётя печка встревожилась за него, «Не простыл, часом, спать на краю?» И поцеловала Вику губами мягкими в лоб. Вика больше не вытерпел это всё! Напилась Маха утреннего молочка и проснулась. Потянулась, хотела им доброе утро сказать скорей, и вдруг чувствует, а у неё во рту вместо одного – два языка! «Доболталась!», подумала Маха с ужасом, но тут Вика её спас-выручил – забрал один себе…
Насмеялись потом от души. На дорожку тётя печка расцеловала их всех, накормила пирожками, и побежали Маха с Викою дальше путеводный клубок нагонять.
Нынче после полудня ладилось. Леший был наряден и чист. Рваный клифт в разводах листвы не в счёт. Да такие же ещё, правда, штаны, что и штанами трудно назвать, так – межсезонье с прорехами. Но зато босиком, на крепких дубовых ногах. Руки ветви из силы, да сплошной покров цвета смугло-красного дерева. Леший очень себе таким нравился. Оттого из чащи ушёл, вышел к озеру, в отражение глянуть, а там – волна. Небольшая рябь, да нет зеркала. И совсем не беда, когда умеешь с собою дружить, то и сам себе зеркало – лучше нет. Леший сел на тропинке под деревом и внимательно замер, тихо любуясь собой. Ноги – стать, руки – стать. Из ладоней, когда отряхнуть песок – идёт чистый огонь. Леший нежно подул на ладонь. Песок ссыпался и полыхнул огонёк. Притушил чуть до времени, да взглянул на прореху штанов, что расползлась по колену и кстати так: очень сильно колено понравилось, сила верного механизма в нём – умеет ходить по земле. Не удержался леший-то далее, скинул клифт с плеч и с бёдер штаны – всё и так полежит, не соскучится! Сам же вернулся под дерево, а увидев себя без всего чуть ли не зарычал осторожно… Коснулся ладонями стоп, по полированной коже провёл – сжались в узлы напряжённые смуглые мускулы… Словно одеревенел, стал как сам под животом крепкий сук… Леший коснулся ладонью, чуть не обжёгся… Да вспомнил вовремя – воспламенил в силу ладонь… Огонь по огню… Иссечение… Стало время терять величину… Видит леший себя словно целого всего – и с лица, и со спины – от востока небесного сил земных чуть не захлёбывается… А ток идёт от горячей ладони, иссекающей искры почти, через каменный сук по стволу спины… Стало спину лешему выгибать – землю рвёт из-под него… Заскрипел леший, будто в бурю граб молнией раненный… Бросил взгляд уже сверху почти вдоль всей линии тела выгнутого своего – стал натянут и больше невыносим, словно лук… Тетивой отпустил стрелу из себя – лети, ты моё ненаглядное в небо сокровище!.. Только в небе уже обернулся, собрался, стал строг и – застыл… Волны бились калёною магмою из недр земли… Дрожало дерево, о которое леший спиной сидел… В небе одинокая тучка рассеялась… Вернувшись с неба, леший критически осмотрел своё сильное тело и бросил себе с суровою нежностью: «Умница! Удержал!..» Сук, не обронивший и капли достоинства, превратился постепенно из камня в дерево… Дальше, правда, сдавать не хотел, ну да лешему уже было некогда – пить хотел. Встал, неспешно штаны нацепил, клифт накинул, достал берестяной туесок с хрустальной водичкою. А водичка – калёная! Такая студь, зубы ломит на первом глотке! Леший пьёт – что забыл и себя… Да на ту беду штаны ветхие… Качнуло их ветром чуть, они и слетели вниз… Всё ничего, леший и думать не стал те штаны замечать – воду ведь пьёт!..
Маха первая вскрикнула: «Ой!» За ней Вика: «Уф! Маха, напугаешь так! Ты чего?» А Маха стоит, позабыв как слова выговариваются, глаза чуть не шире рта, да глазами-то и показывает на тот сук, что растёт средь тёмного меха-мха прямо над ней… Миг как не налетела
