Плохиш

сказал он, поглаживая ее полоску голой кожи над резинкой чулка. – Давно их носишь?
— Иди к черту, — прошипела Влада, запрокинула голову и закрыла глаза.
Стас видел, что она пытается совладать с собой, подавляет чувств и желания и ей это даже как будто удалось… но … кто сказал, что в забегах не нужна передышка? Для нового витка Неваляшке понадобится куда большая сила воли.
Вот только… молоточки в голове заладили с новой силой, и чем дальше, тем сложнее становилось отмахиваться от их назойливого стрекотания.
— Мне жаль, что ты стал таким дерьмом, Онегин, — сказала Влада, так и не открыв глаза. – Жаль, что ты превратился в еще большую бездушную скотину. Жаль, что за эти три года ты так деградировал, что собираешься унизить ненавистную женщину. Понятия не имею, что творится в твоей голове, но мы оба прекрасно знаем, что нас связывает лишь болезненное прошлое – и ничего кроме.
Хотелось до боли, до крови впиться ей в губы, заставить заткнуться – но молоточки превратились в огромную кувалду. Бах! – она протаранила виски насквозь. Бах! – опустилась на свод черепа.
— Ты ни хрена обо мне не знаешь, Неваляшка, — произнес он сухим голосом. — Оставь свою высокопарную срань для старика-препода, а меня мутит от этой ширмы и показухи. Потому что я знаю, какой ты бываешь, когда заводишь. Знаю, как твое тело реагирует на мои пальцы.
Он поднял ладонь выше, прижал большой палец к ее влажности поверх трусиков. Хотелось смеяться: только Егорова могла одеть простые хлопчатобумажные «танга» в пару к чулкам а ля «трахни меня не раздевая». Одно из двух: либо этому мужику по душе ее образ славной девчок-припевочки, либо у них не дошло до койки. Второй вариант куда интереснее.
Бах! – в голове вспыхнули искри, когда невидимый молот протаранил его раскаленный череп.
Стас стиснул зубы.
Проклятье, она такая мокрая, такая горячая… и такая далекая.
— Я же говорил, что ты мокрая, — пробормотал он ей в уголок губ. Мягко погладил по влаге, наслаждаясь тем, как Неваляшка раскрывается для него, как натужно стонет, пытаясь понять, почему тело снова ее предало. – Мне даже не нужно стараться тебя завести.
— Это просто физиология, — выдохнула она.
Повернула голову – и ее зеленый взгляд вынес безоговорочный приговор. Виновен во всем. Виновен всегда.
Ну и пусть все катится в тартарары.
Он жадно вцепился ей в губы. Прикусил нижнюю , чувствуя, как челюсти сводит от натуги сделать это сильнее.
Чертовы таблетки! Все из-за них, и нет другого объяснения этой одержимости. Она ничем не лучше других девушек, с той лишь разницей, что никогда и ни за что не признается себе, что умеет разделять желание простого траха от любви. Вот и сейчас: тянется к нему языком и одновременно пытается укусить.
Вперед, Неваляшка, боль всегда отрезвляет.
Стас позволил себя укусить: за губу, до крови. Во рту стало солоно.
Влада отстранилась, уставилась на него горящими, словно у ведьмы, изумрудными глазами, жадно слизнула алую влагу с губ.
Это … слишком.
Бах! – удар расплющил его. Стас отчаянно пытался удержаться на ногах, но мир слишком сильно раскачивался. Сфокусироваться, смотреть на Неваляшку, ее глаза – его ориентир. Это просто приступ. Он принял слишком много тех синих пилюль. Но все еще может обойтись.
— Неваляшка… — Он не узнал свой голос, тряхнул головой, чтобы хоть немного развеять морок. – Кажется, ты – мои тормоза, Неваляшка.
— Стас? Стас, смотри на меня!
Эти волнение и тревога – такие настоящие. Беспокойство. И ее холодные ладони у него на щеках. И крошечные снежинки на ее золотых ресницах.
— Стас, господи, что с тобой?!
— Выходи за меня, Неваляшка.
«Что, блядь?!»
— Иначе меня снесет с обочины жизни… Наверное, в могиле лежать пиздец, как скучно.
— Стас, смотри на меня! Вот так, молодец, прямо мне в глаза. Все будет хорошо, слышишь? Я вызову «скорую», но я должна знать, чем тебе помочь!
Влада… плачет? Плачет после всего того дерьма, что он с ней сделал?
— Я не шучу… Неваляшка.
Здравствуй, пустота.

Три года назад
— Ты уже пришел в себя?
Мать вторглась в его охренительную тишину. Ее претенциозный тон мало чем отличался от визга режущей металл «болгарки», даже, пожалуй, намного хуже.
Стас угрюмо глотнул свежесваренного кофе и прибавил громкости телевизору. На музыкальном канале какая-то девчонка в дырявых, едва прикрывающих задницу джинсах, пела на английском «поцелуй меня там, где нельзя сказать мамочке». Дата внизу экрана до сих пор повергала его в ступор.