Пляска смерти

как умирающий от жажды в дюймах от прохладной глади озера, будто между ним и водой – стекло. Наконец-то до меня дошло кое-что.
– Он же не просто ardeur ’а жаждет, ему кровь нужна. Он ранен, и ему нужна кровь.
Жан-Клод успокаивающими движениями провел руками по моей спине.
– Oui , но ardeur пересиливает другую жажду.
– Я думала, это невозможно.
– Я это видел у Белль. Видел, как она отдавала ardeur вампирам, которые пренебрегали ради этого жаждой крови, пренебрегали до тех пор, пока однажды ночью не оставались в гробах, не в силах из них выйти.
– Она это делала намеренно.
– Ей хотелось посмотреть, может ли ardeur сам по себе поддерживать других вампиров. Ей хотелось путешествовать с нами по Европе, но взятие крови оставляет следы и выдает нас. Ardeur следов не оставляет.
Я посмотрела на Реквиема:
– Физических следов.
– Oui, знаки есть, но ничего такого, что могли бы распознать власти. Ничего, что могло бы выдать ее план.
– Но у нее не вышло, – сказала я.
– Она умела делиться ardeur ’ом с другими, и они питались им. Она умела поддерживать саму себя с его помощью достаточно долго, как могу я, но если ardeur – не истинно твой дар, которым ты владеешь, то надолго его не хватает.
– Странник… – начала я.
Он остановил меня поднесенной ко рту рукой и сказал у меня в голове:
– Тише, ma petite .
Я подумала:
– Ты сказал не говорить мысленно, потому что некоторые из других мастеров вампиров могут нас подслушать.
– Они все еще мертвы для мира, но в этой комнате нас могут услышать.
– Ты им не доверяешь?
– Я не хотел бы широко оповещать о том, что ты смогла заставить что-то делать члена совета.
В этом был смысл. И я подумала медленно и тщательно:
– Странник брал у меня кровь, когда я вызвала Вилли. Я его вызвала кровью.
– Тогда накорми нашего Реквиема.
Эта идея не показалась мне удачной.
– Когда-то он брал у меня кровь. Что, если наша проблема отчасти связана с этим? Ашер считает, что любого вампира, бравшего мою кровь, влечет ко мне.
– Ты очень вкусна, ma petite .
– Дело не только в этом, тут еще что-то есть.
– Мы хотим, чтобы наши вампиры были к нам привязаны, ma petite , вот почему привязываем их клятвой на крови. Мы только не хотим доводить их до такого уровня рабства.
Я была у него в голове достаточно близко, чтобы ощутить, что он в это верит. Ему не нравилось видеть околдованного Реквиема.
– Тебе это внушает почти такую же жуть, как мне. Почему? Ведь это же укрепляет нашу власть и силу?
– Может быть, но я не приглашал в наши земли Реквиема или кого бы то ни было, чтобы поработить. Я предлагал кров, но не оковы.
– Огги сказал, что ты бываешь сентиментален себе во вред.
Он сказал вслух:
– Может быть. Но ты мне показала, что сентиментальность – это не всегда плохо.
Я посмотрела в это невероятно красивое лицо и ощутила, как растет во мне любовь почти как физическая сила. Она заполнила меня, раздуваясь вверх, пока не заболело в груди, не перехватило горло и не стало жечь глаза. Послушать, так глупо, но я любила его. Любила его целиком, но более всего то, что любовь ко мне сделала его лучше. От его слов, чему я научила его насчет сентиментальности, мне захотелось плакать. Ричард каждый раз напоминал мне, что я холодна и кровожадна. Если бы это было так, я не могла бы научить Жан-Клода тому, что он сейчас сказал. Нельзя научить тому, чего не знает сам учитель.
Он поцеловал меня, поцеловал нежно, одна его рука скрылась у меня в волосах. Отодвинувшись, он прошептал:
– Никогда не думал, что увижу у тебя такой взгляд – такой взгляд, когда ты смотришь на меня.
– Я люблю тебя, – сказала я, касаясь его руки у себя на лице.
– Я знаю, но есть разные виды любви, ma petite , одинаково реальные, но… – Он улыбнулся. – Я думал, такую ласковую нежность ты оставляешь для других.
– Каких других? – спросила я, не в силах оставить это без прояснения.
Он глянул на меня укоризненно, будто я знала ответ, и – да, наверное, знала. Ричард почти до отчаяния ревновал к Мике и Натэниелу, но сейчас я впервые поняла, что и Жан-Клод тоже ревнует. А ревность – это всегда больно. И мне стало жаль, что я дала ему повод сомневаться, как сильно я его люблю. Он никогда не стал бы держать меня за руку в родильном зале или пылесосить полы, но в пределах его образа жизни я могла просить его о чем угодно.
– Не хотел бы прерывать этот праздник любви, – сказал Лондон таким тоном, что ясно