Пляска смерти

как-то это было сильнее обычного.
Она потерла руки ладонями от плеч и ниже, но они трое сидели плотно, и ей не хватило места. Но ясно было, что она имеет в виду.
– О’кей, – сказала я, поворачиваясь лицом вперед.
Мика протянул мне руку над сиденьем, и я взяла ее. Она была теплой, но не слишком. Он старался не повышать уровень силы в машине. У меня как-то случился небольшой подъем ardeur ’а за рулем – ничего хорошего.
Я держала его за руку, старалась, чтобы мое горячечное облегчение не вызвало мою силу, не заставило его зверя подняться навстречу. Наши звери могут перетекать друг в друга, но прямо сейчас это было бы плохо, так что я старалась держать щиты на месте и не дать моей радости их снести. Я знала, что скорбь и гнев могут нарушить мою концентрацию, но никогда до сих пор не понимала, что радость тоже на это способна.
И я всю дорогу до «Цирка» сдерживала радость. Длинные каменные ступени улетали из-под ног. Жан-Клод встретил меня в гостиной, я прыгнула ему в объятия, обхватила его руками и ногами. Я его целовала долгим, глубоким поцелуем, и только когда он оторвался перевести дыхание, заметила, что мы не одни.
В двойном кресле сидел Огюстин в черной шелковой шали, из которой островами выступали бледные плечи. Соломенные кудри лежали в беспорядке, будто он лишь пригладил их пальцами. Одет он был в пижамные шелковые штаны, слишком для него длинные. Казалось неправильным такого мускулистого мужчину назвать миловидным, но именно это слово приходило на ум. Глядя на него, я испытывала чувство, подобное тому, которое бывало, когда я смотрю на Жан-Клода. Не той глубины и сочности было это чувство, что чувство к Жан-Клоду, или Мике, или даже Ричарду, но это была первая вспышка любви, когда вожделение слегка поутихнет, но ты понимаешь, что он тебе по-прежнему нравится. Что это было не просто вожделение, а что-то поглубже. Я стояла, разглядывая Огги, и думала, что неплохо бы как-нибудь утром проснуться рядом с ним, а он чтобы лежал, растрепанный и миловидный. Я была влюблена в него. Это должно было бы меня ужаснуть или разозлить, но такого не было. И это не вампирская сила заставляла меня быть по этому поводу спокойной. Может, это можно вылечить, как вылечили мы Реквиема от пристрастия ко мне. Есть варианты. Можно будет как-то это обойти. Я не беременна, а все остальное наладится.
– Ma petite!
Я обернулась к Жан-Клоду. Даже не заметила ощущение черной атласной рубашки под моими руками, выпущенной на черные джинсы. Джинсов у него было мало, и надевал он их, только когда подозревал, что одежда погибнет, или же старался представить себя своим парнем на какой-нибудь встрече с прессой. Он был босиком, и ноги его были только чуть темнее белизны ковра.
– Ma petite , – повторил он, и на этот раз мое прозвище заставило меня взглянуть ему в лицо. Прическа у него была тщательным водопадом локонов – его вариант на каждый день. – Что ты чувствуешь, когда глядишь на Огюстина?
Я хотела повернуться к указанному вампиру, но Жан-Клод поймал меня за руку, повернул к себе.
– Отвечай не глядя, ma petite .
– Мне нравится мысль, чтобы он проснулся рядом со мной вот такой растрепанный и полуголый.
– Это только вожделение?
Я покачала головой.
– Нет-нет, это начало настоящего. То есть любовь, а не вожделение.
– И ты не огорчена.
Я улыбнулась ему:
– Я не беременна, а остальное мы как-нибудь наладим. Я хочу сказать, это же точно так же, как я Реквиема подчинила ardeur ’ом? Если я смогла его освободить, то уж мастер города сумеет освободить меня?
– Жан-Клод, какие у тебя чувства к Огюстину?
Это спросил Ричард, подошедший к нам сзади.
– Я нахожу его красивым, но, как ни странно, я в него не влюблен. И он не влюблен в меня. Я надеялся, это значит, что не случилось худшего – или лучшего, – но…
Он посмотрел мимо нас на Огюстина.
Я посмотрела вслед его взгляду и заметила, что с этого расстояния серые глаза Огюстина кажутся почти черными.
– Тебе надо спрашивать, какие у меня чувства к твоей слуге? – спросил он.
Жан-Клод кивнул.
– Я только и могу, что оставаться в этом кресле. Мне хочется ее трогать, держать. Если бы мое сердце могло биться, оно бы разбилось.
– Отчего бы у тебя сердце разбилось? – спросила я, сама удивляясь, как это ординарно прозвучало. И как ординарно ощущалось.
– Потому что ты принадлежишь другому, а я тебя люблю.
Я шагнула вперед, и пальцы Жан-Клода стали отпускать меня. Ричард поймал меня за другую руку:
– Нет, Анита, не ходи к нему.
– Почему? – спросила я, глядя в его карие глаза.
Он начал было говорить многое