По секрету с того света

решил, что в нем как-то замешаны вы.
– Но я никого не убивала, – разволновалась я.
– Кроме тараканов, – авторитетно подтвердила Наташка. – Да и на тех аэрозоль не действует. Говорила, попробуй ловушки…
– Я верю в вашу порядочность, девочки, – продолжала Лада Игоревна, – и только поэтому расскажу вам то, о чем никому другому не рассказала бы. Может быть, это поможет и вашему Диме. Я уже говорила, что отец Олега очень сильно пил, а когда его уволили с работы, скрыл увольнение от сына и стал потихоньку, тайком, продавать вещи из дома. Олег, естественно, заметил и однажды (ему было тогда лет девятнадцать) принес нам с Андрюшей на хранение бархатный футляр. В нем были золотые серьги и колье, украшенные изумрудами и россыпью бриллиантов. Затрудняюсь даже сказать возможную стоимость. Один раз я уже видела это чудо. Драгоценности в свое время мне показала Ксения, мама Олега. Ей они достались по наследству, предки ее по материнской линии имели большое влияние при дворе Александра III. Взять драгоценности на длительное время мы с мужем не согласились – слишком большая ответственность. Через неделю Олег драгоценности забрал. Думаю, он решил проблему хранения, тем более что я посоветовала ему, как это сделать. – Лада Игоревна немного помолчала.
Мы тоже молчали, осмысливая сказанное, но то, что она сказала дальше, заставило нас с Наташкой вздрогнуть. При этом Наташка уронила злополучную чайную ложку в пустую чашку, и мы вздрогнули вторично.
– Неделю назад, – ровным голосом продолжала Лада Игоревна, – мне позвонил… Олег и попросил подержать у себя драгоценности дня два-три, не больше. Можете себе представить, – усмехнулась она, – что я испытала, услышав его голос, а в том, что звонил именно он, я не сомневалась и не сомневаюсь. Все подробности случившегося с ним, он обещал рассказать при встрече. Но встреча не состоялась. Он больше не звонил. Как я теперь понимаю, бедняга был убит в вашей квартире.
– А может быть, это был опять не он? – с робкой надеждой спросила я. Очень уж не хотелось верить в смерть этого парня. Сколько гуляет безнаказанно по белому свету маньяков и отморозков, но погибнуть суждено было именно ему.
– Он, – грустно сказала Лада Игоревна. Мы с Андреем Петровичем узнали это от работников милиции, искавших Анну и так же, как вы, позвонивших нам в дверь. Я не стала говорить им о драгоценностях. И вам не советую этого делать. Поверьте, это может иметь плохие последствия. Олега не вернешь, а вам еще жить… Все уговариваю себя успокоиться и не могу. Совсем еще мальчишка, очень несчастливый мальчишка. – Она заплакала и, извинившись, ушла в комнату.
Говорить не хотелось, да и нахлынувшие слезы мешали.
Лада Игоревна к нам так и не вернулась. Вместо нее в кухоньку заглянул Андрей Петрович и тихим голосом сказал:
– Лада Игоревна, к сожалению, не сможет вас проводить, – и совсем тихо добавил: – пусть она, девоньки, поплачет. Олежка нам как родной был. Считайте, второй раз похороним. А у Ладушки уже был микроинфаркт, вы извините, пойду к ней. Она просила дать вам наш номер телефона, вот, возьмите, я записал. – Он протянул Наталье тетрадный листочек. – Вы уж сами тут… Пойду я к Ладушке…
Ощущая некоторую неловкость, мы тихонько убрали со стола последствия кофепития, вымыли чашки и, выйдя в коридор, прислушались – из комнаты доносилось размеренно-тихое бормотание Андрея Петровича. Я осторожно заглянула туда, но никого не увидела. Зато узрела большую афишу, висевшую на стене между двумя картинами. Над крупным заголовком кукольного спектакля «Золушка» располагались большие фотографии Андрея Петровича в разные годы его жизни. Очевидно, юбилейная афиша, поскольку она вся была заполнена подписями коллег. Фамилия Остапенко была выделена ореолом из мелких розочек. Мельком подумалось, что красотой Андрей Петрович никогда не блистал. Даже в молодые годы. Ушли мы не попрощавшись.
Домой я добиралась в одиночестве. Наталья отправилась формировать потребительскую корзину мужу, сыну и собаке. Ей не давала покоя мысль, что родные люди могут обойтись без ее опеки, а точнее, забыть то, о чем она им постоянно напоминала – без нее они пропадут. Пропадавшие, правда, робко уверяли, что помощь пока не нужна, но Наталья отрезала:
– Обойдусь без вашей жалости.
Ее решение немедленно позаботиться о семье было вполне закономерным. Когда мы выбрались на улицу, я вдруг поняла, что не вписываюсь в общий жизненный поток. Жизнь текла мимо, а я являлась как бы сторонним, крайне равнодушным наблюдателем. Жила в этаком замкнутом пространстве, куда не проникали лучи радости.
Наталья, наверное, почувствовала мое состояние. Несмотря на жару, она несколько раз зябко передернула