В книгу вошли повести и рассказы о сотрудниках уголовного розыска, о том, как они ведут борьбу с правонарушителями, со всем тем, что мешает советским людям жить. Произведения, включенные в сборник, дают яркое представление о нелегкой, но интересной работе следователей, инспекторов, рядовых работников милиции, людей смелых и мужественных. В столкновении с преступниками они нередко жертвуют собой, чтобы защитить человека, спасти государственные ценности. Книга рассчитана на массового читателя.
Авторы: Хруцкий Эдуард Анатольевич, Высоцкий Сергей Александрович, Кларов Юрий Михайлович, Безуглов Анатолий Алексеевич, Кулешов Александр Петрович, Родыгин Иван, Сгибнев Александр Андреевич, Штейнбах Валерий Львович, Филатов Виктор Иванович
— Дальше, — невозмутимо продолжал я. — В протоколе записано, что Явич-Юрченко хотел похитить документы и именно для этого отправился на дачу. Так?
— Да.
— Очень хорошо. Но, насколько мне помнится, Шамрай неоднократно говорил — и вам, и Русинову, — что никогда раньше не брал с собой документов, уезжая с работы… Я не ошибаюсь?
— Не ошибаетесь, Александр Семенович.
— Тогда в протоколе крупный пробел. Обязательно надо выяснить, каким путем и через кого подозреваемый узнал, что в ту ночь интересующие его документы будут находиться на даче. Вы согласны со мной?
— Согласен, — процедил Эрлих и снова записал что-то в блокноте. — Все?
— Ну что вы, Август Иванович?! — удивился я. — Мы с вами только начали. У нас впереди еще много вопросов. Необходимо, в частности, выяснить эту запутанную историю с портфелем. Подозреваемый явно неоткровенен и пытается ввести нас в заблуждение. Он несет какую-то ахинею. Да вы и сами, вне всякого сомнения, обратили на это внимание. Вот здесь, на пятой странице, указывается, что Явич якобы привез портфель к себе домой и тут же сжег его на керосинке. Нонсенс!
— Как?
— Нонсенс, бессмыслица. Во-первых, никто из свидетелей не видел в руках убегавшего портфеля. Так что или убегавший не был Явичем, или Явич лжет, что взял с собой портфель. Во-вторых, у Явича такая керосинка, что подогреть на ней чай и то проблема. А в-третьих, на кухне тогда ночевал после семейной ссоры муж соседки…
— Да, здесь какая-то неувязка, — признал Эрлих.
— Вот именно: неувязка. И такая же неувязка вышла с фотографиями.
— Фотографиями?
— Ну да, фотографиями. Зачем Явич содрал с документов фотографии своего врага? Хулиганство?
— Не думаю, — с присвистом сказал Эрлих.
— Вот и я не думаю, чтобы это было хулиганством…
А зачем тогда? Для фотоальбома? Тоже сомнительно… Что он с ними потом сделал?
— Я постараюсь уточнить.
— Пожалуйста, Август Иванович. Это очень любопытный вопрос. И заодно узнайте у Явича, почему он решил бросить в почтовый ящик материалы для доклада и эти блатные вирши…
С каждой моей фразой хладнокровие Эрлиха подвергалось все большим испытаниям, а список вопросов непрерывно удлинялся… Когда мы добрались то ли до двадцать восьмого, то ли до двадцать девятого пункта, Галя сообщила, что Явич доставлен. В ту же минуту зазвонил телефон, меня срочно вызывал Сухоруков.
— Прикажете подождать? — спросил Эрлих.
— Пожалуй, ждать не стоит. Начните допрос без меня, а я подойду, как только освобожусь.
Но когда я вернулся от Сухорукова, допрос Явича уже был закончен…
В большом кабинете Сухорукова было холодно и неуютно. Стоял густой, никогда до конца не выветривавшийся запах табачного дыма. Им был пропитан воздух, тяжелые шторы на окнах, обивка кресел, дивана, сукно стола, ковер. Казалось, дымом пахнут и проникающий в комнату сквозь открытую форточку морозный воздух и сам хозяин кабинета с никотинно-желтым лицом, изрезанным морщинами.
— Можно?
Сухоруков поднял глаза от стола, на котором были разложены бумаги, пригладил ладонью и без того аккуратно зачесанные назад волосы.
— Входи.
Под тяжелым взглядом Сухорукова я прошел к столу.
— Здравствуй.
Сухоруков приподнялся, протянул через стол сухощавую холодную руку и снова опустился во вращающееся кресло. Это кресло — предмет зависти Алеши Поповича — появилось здесь недавно, в канун Нового года. Очень современное кресло. Начальник АХО, «вырвавший вместе с мясом» пять таких кресел, ходил именинником.
— Садись.
— Все вращаешься?
— А что поделаешь? Верчусь, — сказал Сухоруков. — Если завидуешь, могу подарить. Говорят, кругозор расширяет. До трехсот шестидесяти градусов… Прикрыть форточку?
— Не стоит.
— Тебя, кажется, поздравить можно? — спросил Виктор, постукивая по столу спичечным коробком. — Эрлих докладывал мне, что Явич признался.
Значит, Эрлих в первую очередь сообщил о своих успехах не мне, а Сухорукову. Естественно, здесь он мог скорее найти поддержку. Теперь мне была ясна цель этого неожиданного вызова. Виктор выжидательно смотрел на меня.
— Да. Я только сейчас прочитал протокол.
— Вот и хорошо, — сказал Сухоруков. — Я уже хотел передать дело в другое отделение. На этом настаивало руководство управления. А то ты и расследование затянул, и глупостей наделал. Шамрай целый скандал устроил. И он прав. Надо было, не мудрствуя лукаво, Явича сразу брать… Ты в какую тюрьму его пристроил?
— Явича?
— Не меня же.
