В книгу вошли повести и рассказы о сотрудниках уголовного розыска, о том, как они ведут борьбу с правонарушителями, со всем тем, что мешает советским людям жить. Произведения, включенные в сборник, дают яркое представление о нелегкой, но интересной работе следователей, инспекторов, рядовых работников милиции, людей смелых и мужественных. В столкновении с преступниками они нередко жертвуют собой, чтобы защитить человека, спасти государственные ценности. Книга рассчитана на массового читателя.
Авторы: Хруцкий Эдуард Анатольевич, Высоцкий Сергей Александрович, Кларов Юрий Михайлович, Безуглов Анатолий Алексеевич, Кулешов Александр Петрович, Родыгин Иван, Сгибнев Александр Андреевич, Штейнбах Валерий Львович, Филатов Виктор Иванович
грамматической или синтаксической ошибки.
После возобновления дела производством новых документов почти не прибавилось. Несколько малоинтересных протоколов допросов, повторная пожарно-техническая экспертиза, давшая то же заключение, что и первая, криминалистская экспертиза — вот, пожалуй, и все.
И все-таки стоило попросить Эрлиха задержаться. А впрочем… Ведь Сухорукова интересует только суть дела, а не сомнительные предположения, поэтому моя информация его должна удовлетворить. Русинова же я в обиду не дам. Уж пусть все шишки сыплются на меня…
Сухоруков позвонил мне после девяти. Просил зайти.
— Ну-ну, рассказывай, что там Русинов накуролесил.
— Насколько мне известно, ничего, — ответил я, садясь за столик, приставленный к столу Сухорукова.
— Дело Шамрая не в счет?
— По-моему, нет.
— Так, так… Выгораживаешь любимчика?
— Во-первых, Русинова не нужно выгораживать: неудачи бывают у всех. А во-вторых, в своем отделении за все отвечаю я.
— Это верно, за все отвечаешь ты, — согласился Сухоруков. — Поэтому я и спрашиваю не с Русинова, а с тебя. Что ни говори, а тут ты сорвался. Прокуратура мне с этим делом уже всю плешь проела. К ним, оказывается, заявление с места работы Шамрая поступило. Ну и закрутилась машина: как, что, почему, зачем, да на что милиция смотрит! Даже до наркомата докатилось. Я сегодня подал представление о назначении тебя моим замом, так мне сказали: пусть сначала с делом Шамрая распутается, а там посмотрим…
— Ну, мне не к спеху.
— Зато мне к спеху. Работы много, а руки до всего не доходят.
У Сухорукова был болезненный вид. При свете настольной лампы его мятое, оплывшее лицо отливало желтизной и напоминало стеариновую маску.
— Ты, случайно, не заболел?
— А что, не нравлюсь тебе?
— Не нравишься.
— Да нет, будто бы не заболел, вымотался, — сказал он. — Четвертый десяток. Это мы с тобой в 1919 молоденькие были — все нипочем. А сейчас тридцать пять… Вот, видишь, пилюли глотаю. — Он постучал пальцем по коробочке с каким-то лекарством. — Ты еще до пилюль не дошел?
— Пока нет.
— Скоро дойдешь, — уверенно пообещал он. — Ну, рассказывай.
Слушал он меня будто внимательно, но с таким отсутствующим взглядом, что нетрудно было догадаться, как далеки в эту минуту его мысли. Задал несколько уточняющих вопросов, просмотрел акты экспертизы.
— Эрлиху передал дело?
— Да.
— Разумно. Хватка у него бульдожья и голова светлая. Кстати, хотел узнать твое мнение. Если ему дать отделение, потянет?
— Видимо.
— Ну вот, когда тебя утвердят замом, выдвину его на отделение. Так и передай. Думаю, это его подхлестнет.
— Наверняка.
Сухоруков поднял на меня глаза, усмехнулся:
— Честолюбив?
— Очень.
— Ну, это не беда. Честолюбие для человека — все равно что бензин для машины. Без него далеко не уедешь. А вот ты не честолюбив…
— Соблюдаю технику безопасности, — пошутил я. — С бензином ведь сам знаешь как: одна спичка — и пожар…
— Выкрутился, — сказал Сухоруков. — Что же касается Шамрая, то виновных искать, наверное, надо не в его тресте. Мало вероятно, чтобы кто-нибудь из служащих треста такую штуку выкинул… Материалы комиссии по чистке партийной организации редакции газеты восстановлены?
— Больше чем наполовину.
— Пусть Эрлих пройдется по всем исключенным и переведенным из членов партии в кандидаты.
— Думаешь, кто-то из них?
— Наиболее вероятно. Месть или что-нибудь похуже…
— А вирши?
— Скорее всего, для того чтобы запутать. А может, кто из уголовников руку приложил. В общем, пусть Эрлих займется редакцией, а там видно будет.
— Понятно.
Чистка многое показала, — сказал Сухоруков. — Сейчас, когда поприжали, всякая сволочь недобитая зашевелилась, ужалить норовит перед смертью. Кто в пятку, а кто и в сердце метит…
Мы вместе дошли до Мясницких ворот, там попрощались. Пожимая мне руку, Сухоруков, глядя в сторону, спросил:
— С Ритой ты больше не живешь?
— Нет, разошлись.
— Давно?
— С месяц.
— Недолго вы прожили…
— Как получилось.
— Послушай, Саша, пошли ко мне. Чайку попьем, а?
— Ну, к чему семью твою беспокоить? Поздно уже, да и отоспаться хочу…
— Тогда на этих днях загляни. Посидим, старое вспомним… Маша о тебе как раз спрашивала вчера… Зайдешь?
— Спасибо.
Он еще раз пожал мне руку и свернул на бульвар.
