Наткнувшись однажды в тайге на странное место, Дима не подозревал, что годы спустя оно станет единственным его спасением. Чем обернется для него вызванный отчаянием побег из родного мира? И какую роль сыграют в его новой жизни кошки, которых он просто пожалел бросать на произвол судьбы?
Авторы: Sammy Lee
своей энергии. Маленькие невесомые лапки с весьма ощутимыми острыми коготками часто будили меня среди ночи – кто-то из малышей пробегал прямо по моему лицу. Бедняга Барсик не знал, куда деваться от своих подросших надоедливых отпрысков. Но терпел, потому что Маська, сама, не задумываясь, треплющая своих деток, на малейшее поползновение наказать наглеца со стороны Барсика отвечала яростной атакой. Но один вид этих маленьких пушистых чертенят, бесстрашных, игривых, жизнерадостных заставлял улыбаться не только Ости, но и меня. Я только молил бога, чтобы они не подхватили какую-нибудь заразу, ведь ни привить их, ни лечить я не мог. Как ни странно, все три мальчика были похожи на Масю – серые, полосатые, гладкошерстные. Зато единственная кошечка щеголяла пушистой папиной шубкой, еще и с благородным серебристым оттенком. Ости назвала ее Снежинкой и любила больше всех, конечно, за исключением несравненного коти Барси.
Я не знал, в курсе ли наша охрана, кто мы такие, какую ценность мы представляем, и почему нас везут под конвоем так далеко и спешно. Солдаты, скорее всего, ничего не знали, но офицер знать мог. Но он ни меня, ни Ости разговорами не удостаивал. Мне же хотелось хотя бы примерно представлять себе, что нас ожидает, к чему готовиться. Я знал, что дорога займет около пятнадцати дней, и за это время надеялся как-то разговорить кивара Линдского. Но мы ехали уже три дня, а я все еще не представлял, как это сделать. Наше общение состояло в сухом: «Доброе утро!», когда он отпирал дверь нашей комнаты, потом мы с Ости завтракали в компании кого-нибудь из солдат, потом тот же солдат сажал нас в повозку, плотно задергивал полог, оставляя только щель на самом верху для того, чтобы мы не задохнулись. Вечером нас выпускали из повозки, проводили в комнату, приносили ужин и запирали на ночь. Иной раз я его вечером и не видел. Отпирал же всегда дверь именно он, видимо, потому что ключ хранился ночью у него, как у старшего по команде.
На четвертый день дороги Ости сорвалась, чего я все это время со страхом ожидал. Ранним утром, почти ночью, я проснулся от ее тихих всхлипов, быстро переросших в настоящую истерику. Она захлебывалась слезами, кричала и билась, ничего не желая слушать, рвалась куда-то бежать, била меня руками и ногами, звала маму… Да и чего ожидать от бедного ребенка, сколько еще держалась… Я только и мог, что покрепче держать ее, бормоча бессвязные утешения. Наконец она устала и обмякла в моих руках, опустошенная, вялая и безразличная, как кукла. Я осторожно умыл ее опухшее от слез лицо, дал попить и уложил в кровать, сунув под бок притихшего Барсика. Она крепко его обняла и скоро заснула.
Когда дверь открылась, и вошел капитан, я решительно вытолкал его в коридор:
— Мы не можем сейчас ехать. У девочки был нервный срыв, и ей надо поспать хотя бы пару часов.
Он открыл, было, рот, но я не дал ему говорить:
— Послушайте, это маленький ребенок, к тому же серьезно больной. Если мы сейчас ее сорвем с места, не дав отдохнуть и прийти в себя, это плохо скажется на ее здоровье. Вам, наверно, на это плевать, но я не позволю причинить ей еще больший вред из-за каких-то лишних двух часов.
— Она может поспать в дороге, — тон его был ледяным. — У меня приказ, и я не собираюсь его нарушать из-за капризов глупой девчонки.
У меня в глазах потемнело от злости. Я закрыл дверь в комнату и привалился к ней спиной:
— Я отсюда своей волей никуда не пойду, пока ребенок не проснется. Выполняйте ваш приказ, как хотите, мне плевать.
Он попытался отодвинуть меня от двери, но я увернулся и сполз на пол, удобно усевшись и нагло глядя снизу вверх прямо ему в глаза. Было видно, как ему хочется размазать меня по этой двери, но я ничего не боялся. Веселая злость бурлила во мне. Он, конечно, и один может со мной справиться, но ему придется попотеть для этого. Приказ у него, видите ли. Интересно, позовет солдат, или аристократическая гордость не позволит? Не позвал. Поиграл желваками, сказал, как плюнул:
— Ровно два часа, ни секундой больше.
Эта крошечная победа немного подняла мне настроение. Конечно, теперь шансы вызвать Астиса на разговор становились нулевыми, но они и до этого были маленькими. Зато в первый раз с начала этой заварухи мне удалось отвоевать для нас хоть что-то. Хотя бы два несчастных часа.
Ости проснулась через час, все еще бледная и вялая, но глаза уже прояснились, из них исчезла затравленность. Напряжение выплеснулось, и пластичная детская психика уже начала залечивать раны. Мы неохотно поковыряли остывший завтрак, не спеша собрались.
— Как себя чувствуешь? — спросил я. — Ничего не болит?
— Нет, — она покачала головой, подняла серьезные глаза. — Дима, я не буду больше плакать и кричать на тебя. Не сердись на меня, пожалуйста.
