Почему и нет? Дилогия

из картечи. У нас же пушек почти не было.
Надо отдать должное испанским артиллеристам, это были истинные виртуозы своего дела, хоть и враги. До полудня мы не смогли взять даже первой батареи, а потери понесли огромные. Как только на узкой дороге появлялась колонна нашей пехоты, стреляла одна пушка, выкашивая картечью целые просеки, едва на место убитых становились живые, стреляло второе орудие, следом третье. После опять первое…
Работа мастеров. Били ровно, словно молот в кузне или цеп на гумне.
Генерал Пире, дивизия которого и штурмовала перевал и потеряла до трети своего состава, подскакал к Императору с докладом.
‘Мой Император! Взять позицию в лоб невозможно!’ вскричал он.
Император был не в духе с утра, а этот панический доклад привел его в бешенство. Он бывает вспыльчив словно порох, наш ‘Маленький Капрал’.
‘Невозможно? Я не знаю такого слова…’ Затем он повернулся к нам. ‘В отличие от французов мои поляки тоже не знают’. Мы подтянулись под его взглядом. Видимо Император чтото для себя решил, потому, как он протянул руку в сторону перевала и буквально выкрикнул: ‘Уланы! Захватите мне эту позицию! Галопом…’.
Нас было сто двадцать четыре шеволежера под командой капитана Яна Леона Козетольского. Почти никто еще и не был в настоящем деле. Четыре взвода польских улан. А приказ Императора вызов нашей храбрости…
Молодой офицер бережно погладил крестик и опять раскурил затухшую трубку огоньком стоящей на столике свечи.
Пока он пыхал ароматным дымом я попытался представить эту картину.
Горы, ущелье, эти пушечные батареи на узкой дороге и блестящие колонны штурмующей перевал пехоты, бой барабанов и шелест знамен. Дым и грохот от выстрелов, крики гибнущих людей, сосредоточенные, черные от копоти и пота лица испанских артиллеристов и отчаянноазартные лица атакующих и гибнущих французских пехотинцев. Запах пороха и крови, стоны раненых…
Мда. Вроде и мелочь четыреста метров пройти. А попробуй! Наверное, так наши в финскую, на пулеметы Маннергейма шли, и ложились ротами и батальонами.
Жутко…
Я, как самый молодой офицер в чине подпоручика, командовал замыкающим взводом. Продолжил между тем пан Анджей.
Мы построились по четыре в ряд. Иначе не позволяла ширина дороги и, обнажив сабли, пошли галопом сквозь туманную дымку, что опустилась в тот момент на дорогу. В горах погода изменяется буквально за минуты. Я атаковал на Тюльпане. Никогда до этого конь не нес меня так. Это и для него был первый большой бой.
Наш строй вынесся на дорогу перед пушками неожиданно для испанцев. Помог и туман, и наш бешеный галоп. Они выпалили залпом. Все передние ряды нашей колонны рухнули, выкошенные картечью, но нас уже было не сдержать. Словно всадники стали на время атаки безумцами, не признававшими за смертью право остановить их. Это не объяснить, и не рассказать. Я просто не в силах, пан Алекс, высказать тех чувств, что бушевали тогда во мне словами, это только почувствовать надо, чтобы понять.
Атаку вел тот из восьми офицеров эскадрона, который оказывался впереди до тех пор, пока не падал мертвым или не был подмят убитым конем. Но всегда впереди колонны сверкал стальной круг сабли командира, ведущего и держащего строй. Менялись лишь люди и клинки, а сигнал саблей ‘в атаку’, не прерывался и на миг.
Наш капитан, который шел головным, был спешен картечью еще у первой батареи. Весь израненный он какимто чудом выбрался изпод убитого коня и бежал пешком вслед за нами до второй батареи, сжимая в руке переломленную саблю и взывая, подобно древнему королю. ‘Во имя Господа, дети мои, коня мне! Я в атаке, дети мои…!’ Пока не рухнул на еще шевелящегося испанского канонира, вгоняя в него свой обломок клинка. Там его и нашли после, почти бездыханного.
Мы, не останавливая скачки, изрубили артиллеристов и рванули дальше. Кони и не думали сбавлять сумасшедший аллюр, просто перескакивая пушки, казалось, безумие атаки передалось и им. В дым залпа второй батареи мы влетели, топча копытами по телам своих выбитых из седел товарищей из первых рядов. А после вынеслись на самый длинный полукилометровый участок дороги перед третьей батареей. Прямо под жерла пушек. Они успели дать два залпа…
Сколько нас начало эту скачку и сколько оказалось у пушек третьей батареи? Я не знаю, пан Алекс. Это было не важно для живых, и уж тем более не важно, для мертвых.
После этой батареи я скакал уже во второй четверке, иззубренная сабля по рукоять в крови врага, а Тюльпан весь в пене, хрипел и скалил зубы на круп переднего коня словно волк, стараясь вырваться вперед под картечь. Кто скакал за мной, я не смотрел. Последние пятьдесят метров атаку вел уже я, последний офицер, находящийся в седле.
Четвертая