Почему и нет? Дилогия

Первая моя настоящая потеря в этом мире. Грустно.
И кто говорил, что кони понимают меньше людей? Вот и у меня слезы и у Мореты. Плачет… И есть по ком, лошадка, есть. Хороший человек умер… Другой гриву твоему жеребеночку стричь будет. Другой…
Надо встать. Я тут старший, мне и распоряжаться.
Заррраза…
Что ж ногито не держат. Так…
Вдохнул… Выдохнул…
Пошли, Серега. Тебя и мертвые и живые ждут.
Всё…
Ивана Федоровича хоронили на другой день. Домовину ему сбили дубовую, бабы полотном отбеленным выложили. По чести все сделали. Сельский батюшка отпевал. Старенький, седенький, а голос звонкий как у юноши.
Всем селом и хоронили.
Несли гроб мы вчетвером, я, наплевав, что барин и офицер, Гаврила, Иван Михайлович и Тимоха.
В головах могильного холмика, рядом с крестом посадил Перебыйнис куст калиновый. Осенняя посадка вышла, думаю, по весне примется хорошо. Старый обычай. Казачий…
И в домовину саблю не забыл побратиму положить. Трубку да табак, да кресало. Тоже по обычаю. Лицо вышитым ручником прикрыл, на глаза по золотому положил, чтобы было чем с перевозчиком расплатиться.
В дальний путь снаряжал не драгуна, а своего земляка с Украинской Подолии и побратима гайдаматского, крестьянского сына и внука казачьего полусотника, убитого в одном из бунтов. Стало быть казака, хоть и в мундире драгунском.
После поминали, как водится.
Фельдфебель, тяжело поднявшись изза стола, взял в руки чарку. Голос у него был глухой, он словно выталкивал слова из себя.
Люди у Бога просят легкой да спокойной жизни, а вот друг мой того не просил. Просил лишь смерти достойной. И услышал его Господь. Погиб как воин, от горячей пули. Не больно приветлив был Иван, но сердце имел золотое. Пусть Господь ему дарует Царство Небесное, да пусть во всеблагой милости своей примет его, как душу праведную. Теперь он нам всем заступа перед Господом станет, потому как через много крови и грязи прошел мой друг и побратим, да так они к нему и не пристали. Чистым он перед Всевышним предстал. И дай нам Боже смерть не менее достойную, чем у него… Перебыйнос выпил свою чарку и опустился на лавку, подперев голову рукой.
Я сидел подавленный. Не думал, что так привяжусь к этому мрачноватому и немногословному человеку. Помоему, я больше всех переживал его смерть. Хотя…
Ведь мы солдаты. И фельдфебельветеран это понимал как никто. Сегодня погиб Грач, а завтра можем и мы. Работа такая…
Так мне и сказал. Не именно такими словами, но гдето примерно так. Уже здорово выпивший но так и не захмелевший Перебыйнис старался в меру сил утешить, видя мое состояние. А может он себя утешал? Кто знает?
Не журысь (не грусти), Сергей Александрович, ему теперь лучше чем нам. Не журысь… Помнить помни, а в тоску не впадай. Много еще схоронить придется, коли такой путь себе в жизни выбрал.
А сгоревший дом в усадьбе я велел разобрать. Только фундамент расчистить и оставить под новую постройку. Кирпич же использовать для перестройки нашей деревянной сельской церквушки. Денег добавил докупить и подвести еще. В уезде кирпичные заводики имелись. Пусть в Горках будет хоть небольшая, но каменная церковь. Так правильно, наверное. Пусть стоит в память об Иоанне Предтече, и немножко об Иване сыне Федоровом, что меня от пули спас, а себя не сберег. А дом…, а что дом? Построим. Новый. Вместе с Анной и построим. Вот отвоюемся только. А старшего нашего сына Иваном назовем, хорошее имя достойное…
Вот и январь. Рождество. Не самое веселое Рождество, кстати.
Начало 1812 года отметилось многими значительными событиями. Вопервых, был снят со своей должности Сперанский, со скандалом и обыском в кабинете и доме, но арестован не был. Убыл в Нижний. Хотя и опалой это было сложно назвать. Александр просто удалил его в бессрочный отпуск ‘по состоянию здоровья и до окончания разберательства’. На место Государственного секретаря был назначен, как и в моей истории, некто Шишков.
В двадцатом веке он известен как литератор и один из идеологов войны двенадцатого года. Я о нем почти ничего не знал, разве только фамилию, пришлось добирать знания об этом человека тем, что услышал о нем уже здесь. Портрет вышел такой.
Консерватор еще Екатерининской закалки. Моряк. Писатель. Не глуп, хотя и со своими мухами в голове. Парень возрастом уже под шестьдесят, но крепкий. Умеет быть преданным. Характер психованный. Францию ненавидит люто, яростный англофил. Вечно всклоченный скандалист. Суждения всегда безапелляционные. Точку зрения же менял в свете желаний государя. Еще черточка, в полемике если увлекается, то как глухарь на току. Только себя и слышит. Острый ум тщательно скрывает под маской недалекого человека.