Повесть Виктора Михайлова раскрывает сложную и подчас опасную работу контрразведчиков. Выявить агента иностранной разведки, проследить за его деятельностью, узнать, что его интересует, обнаружить агентурную сеть — непростая задача.
Авторы: Михайлов Виктор Семенович
полковник.
— Мне кажется, что если у меня будет фотоаппарат, мне будет легче завести широкое знакомство в среде фотолюбителей.
— Не возражаю. Камера у тебя есть?
— Нет, об этом я хотел просить вас.
— Я дам указание, завтра у Гаева ты можешь получить все необходимое. Или нет, зачем тебе лишний раз приезжать в Москву. Встречай электричку в 20.15, третий вагон, тебе передадут посылку. Ты был, Степан, у Горбунова?
— Мне кажется, Сергей Васильевич, что к секретарю горкома партии надо идти не с пустыми руками. А пока у нас только маленькие подозрения, да и то без определенного адреса.
— Профессиональное самолюбие! Смотри, Степан, не перегни палку.
Полковник встал, они простились, и Никитин вышел из кабинета.
Трофим Фаддеевич мастерил рукоятку из пробки на короткое удилище для подледного лова. Стояло жаркое лето, открытое окно, несмотря на приближающийся вечер, не приносило прохлады, а Трофим Фаддеевич уже готовился к зиме, к подледному лову.
Жил он в небольшом деревянном доме, на холмистом берегу реки. При доме был дворик, засаженный желтой акацией и жасмином. Был когда-то Ступин совладельцем дома, потом стал квартиронанимателем, и все в районе Зеленой Горки знали этого чудаковатого старика, страстного рыболова-неудачника.
На одной стене его комнаты висели, точно холодное оружие в средневековом замке, спиннинги всех систем, удилища, сачки, багры и другие рыболовные снасти.
У другой стены, на этажерке в коробочках, были наборы крючков, лесок, поплавков, колокольчиков, грузил и всякой другой мелочи, а над этажеркой в темной овальной раме — большой портрет сына Вадика. Ниже несколько фотографий покойной жены и его самого, Ступина, в крахмальном, стоячем воротнике, черном костюме, с орденом на груди.
Трофим Фаддеевич на электроплитке, в эмалированной кастрюле, варил пробку, добиваясь ее эластичности. Он то посматривал на часы, то заглядывал в справочник, то помешивал в кастрюле большой ложкой и был похож на алхимика, добывающего таинственный философский камень.
Вдруг в окне показался человек. Улыбаясь, он любезно спросил:
— Можно ненадолго потревожить хозяина?
Трофим Фаддеевич, узнав в позднем госте счетовода-инкассатора Гуляева, очень удивился его приходу, но все же пригласил зайти в комнату.
Гуляев вошел, держа в руке большой прямоугольный пакет, завернутый в газету. Усевшись на предложенный хозяином стул, он так же любезно сказал:
— Мы с вами, Трофим Фаддеевич, оба пожилые люди, незачем нам лукавить друг перед другом. Вырос я на Смоленщине, рыбачил я в верховье Днепра, Волги да Осьмы, но ваша рыбачья слава мне не дает покоя.
— Ну уж… Что уж вы… Какая там слава… — млея от удовольствия, скромничал Ступин.
— Не говорите, не говорите, уважаемый Трофим Фаддеевич, — запротестовал Гуляев, — слава, подлинная слава! О вас весь город знает, да что город — район! Москва о вас слышала!
— Ну уж, что уж вы… неужели Москва?! — слабо сопротивлялся Ступин.
— Москва! Уж я-то знаю. Сознаюсь, позавидовал я вам, Трофим Фаддеевич, решил: покажу я этому Ступину, где раки зимуют, куплю я снасти да и начну рыбачить… Купил. А как купил, начало меня одолевать сомнение: что за гордыня, думаю, зачем это тебе снасти понадобились, брось, отдай тому, для кого в этом заключается жизнь. Мучился я, мучился и вот решил: берите, уважаемый Трофим Фаддеевич, берите как дар вашему великому таланту!
С этими словами развернул Гуляев газету, и предстала перед Ступиным, сверкая полированными боками, шкатулка красного дерева, а в ней, словно слепящие солнца, — блесны, блесны и блесны.
Надо отдать справедливость: совершенно изнемогая от восторга, Ступин сопротивлялся, он отталкивал от себя шкатулку, совал в руки Гуляева деньги, но все-таки, обессиленный, сдался.
Шкатулку с набором блесен он получил в подарок. «Как жаль, что признание и слава приходят так поздно, — думал Ступин, — когда подагрическая боль в суставах не дает по ночам спать, а сердце отслужило и, подсчитав амортизацию, его можно уже списать».
Гуляев возвращался от знаменитого рыболова поздно. Жил он здесь же, на Зеленой Горке, вот уже десять лет, снимая у старушки Бодягиной мезонин ее покосившегося старенького дома.
Гуляев был в отличном настроении, он шел, тихо напевая себе под нос что-то по поводу цыпленка, который тоже хочет жить. Когда он поровнялся с домом, со скамейки поднялся человек и двинулся к нему навстречу.
Эта встреча была не очень приятна Гуляеву, однако он остановился и любезно протянул
