Человечество привычно к войнам. Любимые герои у людей – военачальники. Вся история – сплошные битвы. Потому, когда мир захлестнуло ордами восставших мертвецов, ничего особенного, в общем, и не произошло. Просто очередная война. Ну, немного другой противник, а так – дело известное.
Авторы: Берг Николай
у них и коню корм можно взять и еду себе и в баньке помыться. Но – уважительно, у своих берешь. А те помнят – навью в глаза глядеть нельзя, чтоб потом случись что – честно сказать – не видал никого. Так что руны – обереги – это банально опознавательные знаки.
– Лихо. И что потом?
– А потом воины возвращались с добычей «изза речки» и отмечалось их новое рождение и после этого они уже не навьями, а людьми – возвращались по домам.
– Ну в общем такое конкретно раньше не слыхал, хотя похожие свидетельства о воинахволколаках у многих народов есть. Причем для своих такие воины олицетворяют добро, только чужим злы. Как у немцев – вервольфы. И даже вроде как Богу угодны. То есть хоть и тьмы приспешники, но не Дьявола слуги, наоборот. И вот это – тоже очень характерно – как ты говорил: три фазы.
– Это когда я такое говорил? – морщится Енот.
– Да только что – сначала выделение инициируемого из племени – в твоем рассказе тризна, потом собственно инициация в том виде, что предлагалась, а по окончании – возвращение в племя уже полноправным членом.
– Членом в племя? – скорее по обязанности неохотно хохмит собеседник.
– Ну да. Ровно та же структура, что у запорожцев, что у людей – крокодилов. Так что вписывается. К слову у тех же эсэсманов, что удрали в Аргентину та же структура. Или у наших бандосов, ставших олигархами и банкирами. И никаких проблем, проблемы у тех, кто не вписался обратно в общество.
– Вотвот. Если вовремя «изза речки» не вернешься, получается кисло. Знакомец мой, историк этот, толковал, что если кто не возвращался вовремя, то опоздавших могли и понастоящему прихоронить. Такой «застрявший в навьях» уже своим становился опасен.
– А, ну это видал. Называется нынче вьетнамским синдромом, хотя и описано до Вьетнама и интернациональное, когда человек возвращается в мир, а война в нем остается. Очень дескать турдно возвращать из такого состояния, надо потратить сотни часов у психоаналитиков и вообще лечиться долго и упорно. По мне так чушь.
– Это потому, что ты не воевал – отвечает Енот.
– Да ничего подобного! – у наших солдат после Отечественной никаких синдромов не было.
– Тото бандитизма было выше крыши и еще черпачок.
– Ну, так мужчины на фронте, а всякая мразота голову подняла. Кот на крышу – мыши в пляс. Но мне кажется, что когда воин воюет на правильной войне и свою правоту понимает – то не будет у него синдромов. А вот когда вместо войны невнятное наведение конституционного порядка или еще лучше исполнение интернационального долга, да и нанесение демократии, к слову, тоже из того же новояза – да еще газеты пишут о тех кто оттуда вернулся как о кровавых монстрах и садистах, да еще и судят по законам мирного времени – вот тогда у вояк крышато и съезжает. И синдром цветет.
– Теоретик! Ты самто таких видал? Которые «за речкой застряли»?
– Видал. Даже уже в ходе Беды такое видал – проезжали мимо блокпоста, попросили паренька глянуть. Еще весной, да. Я им толковал, что не психиатр, да за десять минут ничерта не пойму, но Ильяс в их положение вошел, так что по приказу осмотрел, побеседовал.
– И что?
– Да ничего. Рефлексы немного снижены. Реакция слегка заторможена, неразговорчивый. Мнето ребята с блокпоста наговорили, что совсем безбашенный отморозок, морфов гробит почем зря, сам их ищет, и по спасении штатских – тоже отличился, но явно съехал с рельсов. Не то смерти ищет, не то еще что.
– Чем дело кончилось?
– Ну, понятия не имею. Мы вообщето там считай случайно были, так что так. Единичная визитация. Единственно, что точно могу сказать – у этого малого резко уменьшились потребности. То есть до самых минимальных – поспать в тепле, поесть еду.
– Попить воду.
– Ага. Еда и патроны – весь диапазон желаний.
– А, ну тогда похоже. На войнето поспать, да поесть – вся радость. А без патронов этим себя не побалуешь.
* * *
Виктору и в голову не могло придти, что его жена как раз в этот момент попивает крепко сваренный кофе и заедает аж фуагрой или как там еще утиную печень называют. И четыре сорта сыра в корзине. Оттуда, из глубины болот и лесов, где он как раз колобродился в забытой богом деревушке с кучкой никудышников, такое представить было трудно. Как всегда бывает у всех людей, легко привыкающих к хорошему и начинающему это хорошее ценить только потеряв его, Виктор начал осознавать всю величину потери – и чем дальше, тем больше. На самом краешке сознания, правда, проскочила пуганой мышью мысль о том, что теперь он опять – герой и повелитель и раздражавшая самостоятельность слишком своевольничавшей последнее время Ирки уже бесить не будет, но это было мельком. Дураком Виктор никогда не был и отчетливо видел, что дальше будет жить сложно. А еще и чертов Валентин, который
