Человечество привычно к войнам. Любимые герои у людей – военачальники. Вся история – сплошные битвы. Потому, когда мир захлестнуло ордами восставших мертвецов, ничего особенного, в общем, и не произошло. Просто очередная война. Ну, немного другой противник, а так – дело известное.
Авторы: Берг Николай
призывает? – поддерживает дружка Ленька.
– И ты не подпрыгивай – так же мрачно заявляет майор и ему.
– Но это же фашизм какойто!
– Это ваша безграмотность, молодые люди – парирует Ремер. Он совершенно спокоен и сейчас как раз мне приходит в голову, что немецкая фуражка или каска ему были бы в пору. Лицо у него именно сейчас какоето слишком такое… арийское, что ли… неприятное. Мне резануло то, что он сказал, но выскакивать на манер Саши или Рукокрыла не получается. Странное ощущение – я не могу принять то, что сказал Ремер, но и возразить ему не могу. То, что европейцы, что англосаксы, что немцы, что те же бельгийцы или прибалты – самые настоящие людоеды, только людоеды с хорошим воспитанием и потому людоедствующие в перчатках с ножом и вилкой и на скатерти с фарфоровой посудой – дела не меняет.
– Рукокры… то есть курсант Званцев! Отставить пререкания. После операции будете восполнять пробелы образования.
– Но я, тащ майор…
– Отставить! Вот уж не думал, что нынешняя молодежь, да к тому же из лучших, такая безграмотная. Павел Александрович!
– Слушаю?
– Возьметесь просветить наших молодых?
– Как скажете. Молодые люди – про блокаду Ленинграда слыхали?
– Конечно, но при чем это? – удивляется Званцев. Его уши горят ярким красным цветом, словно кремлевские звезды.
– Просто при том, что тот геноцид который был устроен европейцами что у нас здесь – что в самой Европе – и ковровые бомбардировки германских городов – в первую очередь жилых кварталов, что делали к слову именно англосаксы – явления ровно тех же порядков, что и истребление испанцами инков, бельгийцами конголезцев, американцами индейцев или уничтожение жителей Соломоновых островов – от тех вообще пятая часть осталась. И тут говорить – язык устанет, потому как то же самое творилось везде, куда европейцы заявлялись со своими интересами, другое дело, что по разному истребляли – кому руки рубили, кому одеяла изпод оспенных больных дарили, кому опиум впаривали, а кого и просто расстреливали и тупо морили голодом. Сколько, например коренных тасманийцев выжило после прихода туда англичан?
– Да при чем тут европейцыто, немцы же блокаду держали – негодует булькающий Званцев.
Майор Брысь закрывает лицо рукой.
– Фейспальм – непонятно комментирует его действия Саша. Тихотихо, но я слышу.
– Мда, действительно конь не валялся… – бурчит Дункан.
– Не без этого – кивает головой и Ремер.
А Павел Александрович грустно улыбнувшись неожиданно звучным левитановским голосом произносит: 900 дней солдаты из всех немецких земель, а с ними испанцы, фламандцы, голландцы, датчане, норвежцы, латыши и эстонцы боролись здесь против жестокого врага, преодолевая тяжелые климатические и природные условия. Пережитые испытания оставили неизгладимый след в памяти каждого из них. Войскам и командованию пришлось принести неслыханные жертвы без всякой надежды на победу – одна из самых неблагодарных задач, какую только можно поставить перед солдатом». Это, если кто не понял предисловие к своим мемуарам Хартивига Польмана, командира немецкого полка, воевавшего тут. А жестокий враг – это как раз население Ленинграда, с ним боролись героические европейцы. Между прочим Хартвиг еще финнов и шведов не упомянул по мстительности своей. Вам, молодые люди читать надо побольше, это выводит тараканов из головы…
* * *
Для Ирины это утро оказалось не самым лучшим. Продрав глаза и спустив ноги с койки, она немного удивилась спросонья, что вместо ее берцев стояли какието рваные помойные кроссовки. Узел с вещичками, брошенный вчера в угол, тоже както поопал, словно сдулся, да и поставленное к стенке ружье кудато делось. Понимать, что вещи пропали, прямо вот так с утра страшно не хотелось, и потому Ирка внимательно обвела припухшими со сна глазами тесный вагончик, в котором шмоток и вещей было настолько мало, что смотреть дважды было незачем. Да вообщето и половины взгляда бы хватило на нищую обстановку, в которой единственно ценным были раскладушки – разношерстные и сильно потрепанные. Вещи явно исчезли. Сами уйти они не могли, значит их сперли. Свистнули, стилибонили, сляпсили, стянули, стырили… Быстро, испуганно похлопала рукой по кобуре – та съехала во время сна, но попрежнему была привычно тяжеленькой, то есть пистолет – на месте. Спала – то не раздеваясь. Даже из карманов ничего не вынимала, это получилось удачно – не хватало бы еще вместо одежки найти какойнибудь бомжовый шмот. Обнесли, значит, новенькую… Хороши соседушки. Сунулась в сверток – одни пустые кастрюли остались, даже примус украли. Мда, сама тоже хороша, разоспалась как медведь в берлоге, тетеря глухая. Так… Дальшето что? Соседок в вагончике не было, Ирка с отвращением
